Григорий Киселёв. Пионеры воздушных конвоев. Малоизвестные страницы войны. (25)

Аварийный взлёт

«Каникулы» перегонщиков, когда лётный состав полка был прикован к земле, закончились. Чукотские аэродромы Уэлькаль и Марково из-за непогоды в течение двух недель были закрыты, самолёты не принимались. А на американском континенте, в том числе и на Аляске, погода была, и приёмка работала во всю мощь. Количество принятых советской стороной и готовых к перегону самолётов с каждым днём увеличивалось. И ангар, и самолётные стоянки были забиты ими. Все ждали погоды на Чукотке. И наконец дождались. Сначала стих ветер, затем прекратились снегопады, тяжёлые снежные тучи унеслись куда-то в сторону Северного Ледовитого океана, открыв над чукотской тундрой звёздное небо. И работа закипела.

Аэродромные команды Уэлькаля и Марково, привлекая весь личный состав и технику, расчищали от снега взлётно-посадочную полосу, рулёжные дорожки, самолётные стоянки, готовя их к приёму самолётов.

Чтобы устранить отставание от графика поставки самолётов и разгрузить аэродром «Ладд-Филд», полёты планировались каждый день. Лётчикам за одну лётную смену удавалось дважды слетать на Чукотку. Обедали прямо в кабинах, бутерброды и кофе им привозили на аэродром к самолётам. Пока лётчики одной эскадрильи отдыхали, в полёт уходили лётчики другой. Перегон не останавливался. Но всё равно количество готовых к перегону самолётов оставалось большим.

В один из таких дней в кабинете начальника советской военной приёмки раздался телефонный звонок. Звонил аппарат прямой связи с начальником авиабазы, американским бригадным генералом Дейли Гаффни. Полковник Мачин поднял трубку и услышал знакомый голос:

– Хелло, Майкл!

– Здравствуй, Дейли! – ответил Михаил Григорьевич, зная, что дальше будет говорить с переводчиком, у которого в руках параллельная трубка.

– Как жизнь? Как дела? – начал американец с вежливых вопросов.

– Спасибо, всё нормально. Как ты знаешь, Чукотка открылась, начали работать.

– Да, знаю. Вот только самолётов накопилось много, вашим лётчикам тяжело, некогда отдыхать.

– Это так, но нам к трудностям не привыкать, будем работать, пока хватит сил.

– О, я знаю эту русскую черту, как у вас говорят, работать до упаду. Но здесь другой случай, ты же лётчик и знаешь, что в авиации падать нельзя.

– Да, ты прав, Дейли, с тобой нельзя не согласиться, – ответил Мачин, всё ещё не понимая, куда клонит Гаффни.

– У меня есть предложение, Майкл, – перешёл к делу бригадный генерал. – Я знаю, что заменить ваших лётчиков и перегонять самолёты на Чукотку мы не можем. Но над Аляской-то мы летаем. Я предлагаю часть самолётов перегнать на океанское побережье в Ном нашими лётчиками. У вас сократится плечо перегона, и дело пойдёт быстрее.

– Спасибо за участие, Дейли. В принципе предложение хорошее, но здесь есть одна деталь, которую нельзя проигнорировать.

– Нет такой детали, – рассмеялся Гаффни. – Здесь мы с тобой можем решить любой вопрос.

– Ну, не знаю, – задумчиво проговорил Мачин, размышляя над предложением Гаффни.

– Что тебя беспокоит? – спросил Гаффни.

– Дело в том, что здесь стоят самолёты уже принятые нами, то есть те, которые уже принадлежат нам. Как на них полетят американские лётчики?

– О, это не проблема, Михаил. Если возникнет какая-нибудь трудность, мы её разрулим.

– Хорошо! Окей! – согласился Мачин.

На следующий день семь бомбардировщиков, переданных американской стороной и принятых советскими специалистами, которыми управляли американские экипажи, взлетели с аэродрома «Ладд-Филд», вблизи города Фербенкса, и взяли курс на Ном. Полёт проходил штатно, но при подлёте к Ному, как это нередко бывает в тех широтах, погода стала портиться, облачность снизилась, в районе аэродрома опускался туман. Но вариантов не было. Надо было садиться, и бомбардировщики пошли на посадку. Первые шесть самолётов приземлились благополучно, а седьмого все не было.

– Внимание, «Седьмой», где ты? – надрывался, крича в микрофон, руководитель полётов. – Что с тобой, ответь, я не вижу тебя.

Он действительно ничего не видел за окном вышки, где туман скрыл уже не только взлётно-посадочную полосу, но и ближайшие самолётные стоянки. Вдруг в динамике громкой связи прозвучало:

– «Вышка», «Вышка», я «Седьмой». Как меня слышишь? Приём!

– Слышу тебя, «Седьмой»! Слышу! – обрадовано прокричал руководитель полётов. – Ты где?

– Я сел на вынужденную, на океанское побережье в семнадцати милях к северу от Маркс-Филда.

– Окей! Я тебя услышал. Как экипаж? Как машина?

– Все живы, здоровы. Самолёт немного помялся, но ремонту подлежит.

– Ну, ждите, высылаю помощь.

Окончив диалог с пилотом, руководитель полётов стал отдавать распоряжения комендатуре аэродрома об эвакуации аварийного экипажа.

А с этим самолётом случилось следующее.

«Седьмой» шёл замыкающим. При подлёте к аэродрому стал опускаться туман. Самолёты заходили на посадку один за другим. Руководитель полётов давал разрешение на посадку очередному самолёту только тогда, когда взлётно-посадочная полоса освобождалась. К моменту приземления самолёта, замыкающего строй, туман настолько сгустился, что полностью скрыл и полосу, и аэродром, и заходивший на посадку летевший впереди бомбардировщик. Кроме того обнаружилось, что основное шасси, не открылось. У пилота реально осталось два варианта: либо покидать самолёт, либо идти на вынужденную посадку. Полагаясь на свой опыт, пилот выбрал второе и посадил «Бостон» на кромку берега Берингова пролива. Экипаж остался жив, но машина побилась. Она была так изуродована галькой, что американские техники ремонтировали ее почти два месяца.

Пока шёл ремонт, ни американцы, ни советские специалисты не думали о том, что делать с этим самолётом после ремонта, ведь с пляжа, на котором он находился, взлететь было невозможно. Американцы, чувствуя за собой вину, хотели довести дело до конца и попытались сами перегнать самолёт на аэродром. Когда генералу Гаффни доложили о готовности машины, он пригласил к себе своего заместителя по лётной подготовке.

– Ну, что, Джон, – прищурившись, разглядывая веснушчатое лицо стоящего перед ним офицера, начал генерал. – Загубить самолёт мы загубили, а как будем отдавать долг? Ведь русские приняли его и никому не доложили, что наши «асы» положили машину на прибрежном пляже. Как ты собираешься перегонять её на аэродром?

– Мы обсуждали эту проблему с лётным составом, сэр. Никто из пилотов не берётся за это дело, слишком мало места для разбега. Сегодня прилетает капитан Гласс, вы знаете, он самый опытный пилот авиабазы, если он не сможет, то останется только один вариант: разобрать самолёт и по частям перевезти на аэродром, а там вновь собрать.

– Ох, как бы мне не хотелось этого делать, – вздохнув, проговорил Гаффни. – Но других вариантов действительно нет. Результат доложите мне.

– Есть, сэр, – отчеканил заместитель и покинул кабинет.

На следующий день в Ном прилетел капитан Гласс, чтобы изучить обстановку и попытаться перегнать самолёт на аэродром. Он выехал на место, походил по утрамбованному снегу, прикинул направление разбега и взлёта.

– Здесь взлететь невозможно! – тоном, не допускающим возражений, заявил он.

– А что тебя смущает? – спросил заместитель начальника авиабазы. Ему очень не хотелось докладывать своему шефу о невозможности взлёта.

– Меня смущает то, что разбег должен выполняться вдоль берега, который имеет уклон к океану, к нему же, к океану, сносит и боковой ветер, дующий с гор. По-другому он дуть не будет, да и не перестанет, – и как бы подтверждая принятое решение, закончил: – Здесь взлететь невозможно.

Вернувшись в Фербенкс заместитель по летной подготовке доложил генералу Гаффни ситуацию. Ничего не оставалось делать, надо готовить самолёта к разборке, чтобы вывезти по частям.

В это же самое время в Номе приземлился самолёт командира перегоночной дивизии Героя Советского Союза полковника Мазурука. Узнав, что американцы не смогли перегнать по воздуху самолёт, совершивший вынужденную посадку, он вызвал подполковника Недосекина и пилота Гамова.

– Вот что, ребята, возникла не совсем хорошая ситуация. Принятый нами и готовый к перегону бомбардировщик, который так нужен фронту, «загорает» на океанском побережье. Американские асы не могут поднять машину в тех условиях, где он находится.

Комдив пытался поймать реакцию своих подчиненных. Он должен будет отдать приказ о том, чтобы попытаться перегнать самолет своим ходом. Впрочем, это будет скорее не приказ, а просьба. Хотя, какая разница? Так уж повелось в нашей армии: просьбу старшего начальника воспринимать как приказ. И Мазурук хорошо понимал это. Обнаружив на лицах подчинённых лишь внимательную заинтересованность, он продолжил, обращаясь к Гамову:

– Я считаю, Петр, что ты сможешь поднять машину с того пятачка. Этот взлёт, если сможешь его сделать, во-первых, ещё раз покажет американцам, что наши соколы летают лучше, во-вторых, самолёт улетит на фронт, и, в третьих, если ты не взлетишь, его придётся разбирать и по частям перевозить в Ном, затем снова собирать. Всё это займёт уйму времени.

– Есть, товарищ полковник! Если будет малейшая возможность взлететь, я непременно это сделаю.

– Но помни, самолет во что бы то ни стало должен быть сохранён и исправен для фронта, – он по-отечески похлопал пилота по плечу и повернулся к командиру полка: – А ты, Паша, помоги ему разобраться в ситуации. Буду ждать результата.

Он пожал подчинённым руки и быстрым шагом направился к своему самолёту, винты которого уже вращались. Сегодня ему обязательно нужно было попасть в Уэлькаль.

На следующее утро подполковник Недосекин вместе со старшим лейтенантом Гамовым попросили у американцев «джип» и выехали к месту вынужденной посадки «Бостона». День был холодный, ветреный, вьюжный. Они с трудом пробились на побережье сквозь снежные заносы. Их встретили американские техники, колдующие в двигателях бомбардировщика. Под крылом самолёта работала печка, которая гибкими рукавами-трубами гнала тепло под капоты моторов. Техники были недовольны и ворчали, возмущаясь тем, что русские не поверили их лётчикам и сами решили проверить возможность взлёта, хотя из этого ничего не выйдет.

Сначала Недосекин и Гамов внимательно осмотрели снежную укатанную площадку, которая располагалась на побережье, на самом припае. Справа, на некотором удалении, поднимались горы, слева на эту примитивную взлётную полосу накатывали студёные океанские волны.

– Ну как, взлетишь? – осторожно спросил подполковник Недосекин.

– Надо попробовать, – ответил Гамов и зашагал к самолёту.

Недосекин отъехал на «джипе» в противоположную от старта сторону, вышел из машины и стал ждать.

Пилот занял место за штурвалом, запустив моторы, тщательно прогрел их, зарулил в конец прибрежной косы, развернулся и замер на старте. Он вглядывался в снежную пелену, в которой с трудом просматривалась фигура командира полка, который поднял вверх руку с красным флажком и, сделав отмашку, дал команду на взлет.

Гамов двинул рычаги газа до отказа вперёд, раскручивая моторы на максимальные обороты, и отпустил тормоза. Самолёт, отвечая на команду, взревел моторами и резво побежал по утоптанному снегу. Бомбардировщик начал набирать скорость. И здесь Гамов почувствовал, что ветер сносит его в море. Он взглянул на фигуру командира полка и увидел, что тот быстро-быстро машет красным флажком, требуя прекратить разбег. Пётр сбавил обороты и начал притормаживать, останавливая бег самолёта.

Когда машина остановилась, Недосекин подъехал к ней и увидел в открытой форточке недовольное лицо Гамова.

– Здесь не взлетишь, убьешься! – решительно сказал командир. – Вылезай из кабины!

Пилот вылез из самолёта и сел в командирский «джип». Они оба были первоклассными лётчиками и прекрасно понимали, что с этой площадки взлететь невозможно. Стали вместе ломать голову, что можно придумать для спасения самолета и как оправдать доверие командира дивизии.

– Давай проедем вдоль моря, – предложил комполка. – Может, подальше что найдем, – он дал знак водителю, и машина покатилась по побережью.

«Джип» с трудом прокладывал дорогу по нетронутому снегу. В некоторых местах сугробы были наметены по колено. Они проехали километра полтора. Вдруг Гамов радостно вскрикнул:

– Вот она! – и рукой показал в сторону моря. – Товарищ подполковник, смотрите, какая классная льдина.

– Ну-ка, ну-ка, давай подъедем поближе, разберёмся.

Командир полка в этой ситуации доверял опыту Гамова. Он летал здесь с первых дней работы нашей миссии на Аляске и бывал в самых разных и неожиданных переделках. Джип подвез их поближе к месту, куда показывал Гамов.

Они осмотрели льдину, которая действительно оказалась вполне подходящей для взлёта – абсолютно ровная, метров 600 в длину. Был только один недостаток: льдина стояла немного по ветру, что, конечно, затрудняло взлёт, Но и это еще не все – на ней присутствовала небольшая ребристая трещина, отделяющая льдину от припая.

– Стоит попробовать отсюда, – загорелся идеей взлёта Гамов. – Льдина ведь ровная, крепкая…

– А как ты сюда зарулишь? – нерешительно возразил ему Недосекин.

– Да зарулю! Вот только попросим американцев, чтобы они в бак бензина еще долили – на рулежку до старта.

Американские техники молча наблюдали за действиями русских. Они были убеждены в том, что взлететь отсюда невозможно. Когда же узнали, откуда будет взлетать Гамов, заволновались и заспорили между собой:

– Да не сможет он взлететь, только работы прибавляет. Ладно бы летом, а то ведь погода, смотри какая, – ворчал техник, подавая товарищу на плоскость крыла канистры с бензином.

– А может, и взлетит, – отвечал ему тот сверху. – Русские, ведь сам знаешь, сумасшедшие, без страха. Надо терпеть до конца.

– Ставлю десять против одного – не взлетит!

– На таких условиях, пожалуй, я пожертвую один доллар, – рассмеялся его товарищ. – А вдруг взлетит?

Подслушав их разговор, Пётр с веселым видом показал тому, кто поставил на него доллар, большой палец и прокричал:

– Не бойся, я тебя не подведу! – и полез в кабину.

Технарь закивал головой, сверкая голливудской улыбкой:

– Учти, вода сейчас холодная как смерть, старайся не попасть в неё.

Гамов погладил штурвал и проворчал про себя:

– Вторая попытка. Ты уж, дорогой, постарайся, не подведи!

Он разговаривал с самолётом и верил в него, как в живого. Человеческий, как сейчас говорят, фактор он вообще не рассматривал, потому что знал: сделает всё для того, чтобы взлететь. Пётр снова включил двигатели и, развернув бомбардировщик, порулил следом за «джипом».

У места предполагаемого старта Гамов осторожно, словно на ощупь, пустил переднее колесо на льдину. Прыгая через трещину, самолет подскочил на ледяной кромке, но препятствие преодолел.

Пётр поставил «Бостон» на тормоза, еще раз проверил работу моторов. Все было в порядке.

Уже ничто не могло остановить Гамова. Он знал, что в конце пробега, в точке отрыва самолёта от льдины, сердце замрёт и, только почувствовав, что самолёт в воздухе, снова начнёт работать в обычном режиме. Так было всегда, но сегодня случай особый, сможет ли он доказать, прежде всего самому себе, что он настоящий лётчик. Молодой комэск был обязан сделать это, назад пути не было.

Положив руку на секторы газа, пилот повернул голову в сторону подполковника Недосекина, стоявшего у «джипа». Командир полка вновь взмахнул рукой, давая разрешение на взлёт.

Гамов врубил двигатели на полную мощность и, сняв машину с тормозов, погнал её по льду. Он не торопился отрывать самолет от льдины и удлинял разбег насколько было возможно. Надо было дать самолёту набрать максимальную скорость. Но вот впереди уже показался край льдины. Слева по курсу взлёта ленивые моржи, приподнимая головы, мотали ими из стороны в сторону, словно пытаясь рассмотреть возмутителя спокойствия.

Для себя он отметил точку отрыва. Она находилась на самом краю льдины. И пилот решительно взял штурвал на себя. Винты сорвали брызги с гребешков волн, море плеснулось в стекло кабины. Колеса шасси уже не бежали по крепкому льду, но они и не были в воде, а, зависнув над ней, продолжали своё инерционное вращение. Замершие от напряжения люди на берегу, увидев, что самолёт оторвался от земли, запрыгали от радости, а победивший в споре Джон, несмотря на мороз и довольно крепкий ветер, даже подбросил вверх свою шапку.

Гамов выдохнул. Сделав разворот и пролетая над стартом, он увидел знакомых моржей, которые, испугавшись рёва моторов, спасаясь от незнакомого чудища, пролетающего над их головами, неуклюже прыгали с льдины в море. Помахав им крыльями, пилот направил свою машину в сторону Нома. Он не стал убирать шасси, до аэродрома было всего около тридцати километров.

Когда он приземлился на аэродроме Нома, большая толпа окружила самолет. Какие-то незнакомые люди вытащили летчика из кабины и начали его качать…

На следующий день об этом взлёте было написано в американских газетах. Они в самых восторженных тонах отзывались о мастерстве и смелости советского пилота, а журнал «Лайф» поместил на своих страницах фотографию советского лётчика.