Колымская повесть. Олефир С. (6)

СТОЙБИЩЕ

Сижу среди затерявшегося в глухой тайге стойбища оленеводов и не представляю, что делать? Вокруг ни души. Только у крайней яранги позванивает колокольчиком пряговый олень-ондат, да где-то в лиственничнике орут кедровки. Правда, возле того же лиственничника в куче мешков и ящиков копается махонькая, словно гриб опенок, старушка, но она совсем не обращает на меня внимания.
Лишь только вертолет, на котором мы с дедом Кямиевчей прилетели в стойбище, коснулся колесами снега, дед сбросил вниз свое имущество, спрыгнул следом и торопливо зашагал к пасущимся у подножья сопки оленям. Не оглянулся, не кивнул на прощанье доставившим его сюда летчикам, а просто спрыгнул и пошел, словно выбрался из автобуса где-нибудь в большом городе. Пока я укладывал в рюкзак чайник и кружки, возился с лыжами, он успел поймать оленя, взгромоздиться на него и, что-то крикнув выглянувшей из яранги старушке, скрылся за лиственницами.
Старушка поднесла к глазам висевший на груди бинокль, долго рассматривала меня, словно я был от нее за добрый километр и, наконец, отправилась встречать. Дорога от вертолетной площадки перемешана оленьими копытами, отчего валенки проваливаются в снег выше голяшек, и идти очень тяжело. Но я почему-то тащил на себе рюкзак, спальный мешок и лыжи, хотя куда умнее перенести это по очереди, да и то после знакомства с жителями стойбища.

Тащил и, не понять чему, улыбался, мысленно перебирая слова, которые сейчас скажу этой бабуле. Она же поравнялась со мною, чуть посторонилась и, даже не кивнув в ответ на мое приветствие, прошла мимо. Стою, слушаю, как поскрипывает снег под ее торбасами, и ничего не могу понять. Совсем слепая, что ли? Так нет же, рассматривала в бинокль минут пять — могла сообразить, что к ней гости.
А бабуля остановилась возле сиротливо темнеющих на вертолетной площадке вещей, покопалась в них и, ничего не выбрав, с пустыми руками направилась обратно. Я успел дотащить свое имущество до яранги и намеревался, было, зайти в нее, но здесь из-за краснеющих неподалеку от стойбища густых тальников выскочила целая свора собак и с лаем окружила меня. Обычно собаки оленеводов мирные, но кто знает, что в голове у этих. Тем более одна, с хорошую овчарку ростом и вид у нее далеко не доброжелательный. Стараясь не делать резких движений, опускаю рюкзак на снег, рядом пристраиваю спальный мешок и лыжи, затем все так же осторожно присаживаюсь на оставленные у тропы нарты.
Тем временем старушка догнала меня и, не обратив внимания ни на гостя, ни на лающих собак, прошла мимо. У входа в ярангу остановилась, тщательно выбила из торбасов снег и скрылась.
Собаки, еще немного полаяв, убежали в тальники, лишь пестрый, донельзя лохматый щенок, с желтыми пятнышками возле глаз решил познакомиться поближе. Повиливая хвостом, подобрался к моим ногам, обнюхал один валенок, второй и улегся, глядя мне в лицо. Я угостил щенка сухарем, почесал за ухом и принялся думать, что делать дальше?
По всему хорошо видно, моему появлению здесь ничуть не рады. Может, эти люди вообще неприветливы, а может, их обидел кто-то из приезжих, как пастухов, которые подогнали стадо к Новым озерам, обидели бичи. Но с Новых озер я мог вернуться в свою избушку на Ингоде или вообще отправиться в поселок, а здесь только до фактории добрый час лету и ближний вертолет будет то ли через неделю, то ли через месяц.
Даже не представляю, что делать, если эта бабуля шуганет меня от своей яранги, как вчера Акулина от палатки. Может, и дед Кямиевча удрал верхом на олене от греха подальше. Завез сюда в надежде еще раз поживиться одеколоном и удрал. Он еще в вертолете несколько раз интересовался, нет ли у меня чего-нибудь выпить?
Небольшое, всего в три яранги, стойбище оленеводов расположено у подножья двухгорбой сопки. На вершине ближнего горба темнеют похожие на сказочный замок скальные останцы, на другой — черными жуками бродят олени. Там снега меньше чем в долине, вот они и забрались под самое небо.
Сразу за стойбищем узкими промоинами темнеет спрятавшаяся в тальники река. Хорошо бы сейчас махнуть на все рукой и отправиться туда с удочкой. Дед Кямиевча говорил, что в ней полно рыбы, только никто не «желает» ловить.
Тем временем бабуля снова проследовала мимо меня и направилась к сложенным под лиственницам мешкам и ящикам. За нею отправились две небольшие белые собаки. Между делом они несколько раз тявкнули в мою сторону, затем уселись возле бабули, внимательно следят за каждым ее движением, возбужденно теребя передними лапами и повиливая хвостами. Хозяйка неторопливо копается в ящиках, заглядывает в мешки, а эти, значит, переживают.
Бабуля такая же маленькая, как и дед Кямиевча, но с виду куда боевитей. У него на голове косынка в желтый горошек, у нее — настоящий малахай. Мохнатый, расшитый цветным бисером с бляшками на лбу и ушах. Похожий я видел в учебнике истории на монгольском полководце. Кроме того, на груди у бабули бинокль, на поясе нож и, похожий на гранату-лимонку, оселок. Впечатление усиливает расшитый металлическими пластинами передник-кукашка, который блестит на солнце, словно рыцарские доспехи.
Пока я рассматривал бабулю, из ее яранги неторопливо выбрался большой черный пес, сверху донизу осмотрел меня и, по-видимому, так и не придя ни к какому выводу, направился к выстроенным шалашиком шестам-юрташкам. Покопался под ними, извлек большое оленье копыто, обнюхал и принялся закапывать на прежнем месте. Глаза у пса добрые и немного грустные. Казалось, с такими глазами он не только не укусит человека, а даже не зарычит в его сторону. Морда у пса тоже довольно унылая. По всему хорошо видно, это копыто ему совершенно не нужно, но хотелось поближе рассмотреть меня, а просто подойти, как это сделал пестрый щенок, не позволил авторитет. Вот он и сочинил себе занятие.
Сидящие возле бабули белые собаки только посмотрели на копающегося у юрташек пса и, отвернувшись, снова преданно уставилась на хозяйку. А пес тщательно закопал свое имущество, отметил потайку желтым пятнышком и убежал к реке по пробитой в снегу глубокой тропинке. Следом унесся и пестрый щенок.
Вынимаю из рюкзака ружье, коробку с рыболовными припасами и на лыжах отправляюсь к реке. Рюкзак оставил на нартах. Пусть знают, что я прибыл в их стойбище и, между делом, решил немного проветриться.
У самого берега темнеет небольшая прорубь. Здесь же валяется обледеневший топор. По всему видно, из этой проруби берут воду. Для рыбалки она мелковата, к тому же быстрое течение не даст рыбе спокойно подойти к приманке.
Берега реки краснеют зарослями тальника. В паре километре над рекой нависли высокие скалы. Обычно в таких местах вода вымывает глубокие омуты, в которых любит держаться рыба. Соскабливаю с топора лед, пристраиваю за ремень и отправляюсь к скалам.
Снег на реке испещрен набродами оленей. Чуть дальше начали встречаться следы лосей, лис, горностаев. Этой ночью вдоль берега прогулялась выдра. Зачем-то покопалась под берегом и ушла в темнеющую на перекате промоину.
Но больше всего меня привлекает обилие заячьих следов. Беляки срыли весь снег с правого берега и набили в тальниках глубокие тропы. Близится время их свадеб. Это единственное время года, когда зайцы бывают более-менее жирными. Главное, сейчас они теряют всякую осторожность и на дневку не поднимаются в сопки, а прячутся где-нибудь рядом с игрищем. Заряжаю ружье крупной дробью и прокладываю лыжню прямо через тальники. Несколько раз поднимал куропаток, один раз из зарослей донеслось утробное хуканье потревоженного лося, но зайцев не было. Наконец уже почти у самых скал крупный, неуклюжий беляк вывалился из снежной копанки и, сделав несколько прыжков, присел узнать, кто это его побеспокоил? Достаю его первым же выстрелом и… словно гора с плеч. Если оленеводы выставят меня из стойбища, протяну на зайцах. А там прилетит вертолет или узнаю дорогу к какому-нибудь поселку…
Лед у скал матерый. Уже выколол метровую яму, а воды нет. Но настроение нормальное. Куда спешить? Не получится возле скалы, попытаюсь долбить поближе к стержню. Не подвел бы только топор. Здесь затишек, солнце пригревает все сильнее, работаю в одном свитере и ничуть не холодно.
Наконец лезвие топора пробивает лед, и вода с урчанием заполняет прорубь. Из тальниковой ветки сооружаю короткую удочку, цепляю на мормышку загодя припасенного короеда и опускаю в прорубь. Сторожок кивает почти мгновенно, подсекаю и вытаскиваю на лед довольно крупного хариуса.
Бог мой! Вот это рыбалка! Поклевки следуют одна за другой. Не минуло и часа, а у меня десятка четыре двухсотграммовых красавцев. Один так вообще грамм на пятьсот.
Срезаю талину, нанизываю на нее хариусов, прихватываю зайца и направляюсь в стойбище. Там пусто. Ни бабули, ни собак. Оставляю добычу у входа в ярангу и снова устраиваюсь на нарты.
Бабуля появилась со стороны вертолетной площадки. По-прежнему с биноклем на груди и огромным ножом в деревянных ножнах. Не удостоив меня даже взглядом, подошла к лежащим у полога рыбе и зайцу, и унесла в соседнюю ярангу.
Прячется она там, что ли? Так зачем тогда прихватила мою добычу?
…Мне холодно. Здесь сильный сквозняк, а я, пока дотащил все это до стойбища, совсем запарился. Решительно поднимаюсь, направляюсь в бабулину ярангу. Может, хоть там она меня заметит.
Лишь отвернул полог, в лицо дохнуло теплом, запахом шкур и свежей хвои. Аромат хвои до того пряный, что мне и вправду почудилось, будто оказался в весенней тайге. Источала его горка сочащихся смолой лиственничных дров или разостланные по всему полу лиственничные веточки — сказать трудно. А может, просто с мороза мне все пахло куда приятнее и сильнее.
Я уже не один раз бывал в пастушьих ярангах, поэтому хорошо знаю их обстановку. В этой же что-то необычное. Кроме лежащих на полу оленьих шкур, низкого в четверть высотой столика, печки с чайником и кастрюлями, в ней стоял еще один столик. Тоже небольшой и до того низкий, что даже сидя на полу, есть за ним неудобно. Был этот второй столик заставлен не обыкновенной посудой, а детской. По всей видимости, ее купили в каком-нибудь поселковом магазине рубля за два. Миниатюрные — в несколько глотков алюминиевые кастрюльки, под стать им глубокие и мелкие тарелочки, сковородки, блюдца. Среди всего выделялись — большой охотничий нож с ручкой из оленьего рога и кругляш из бивня мамонта. Точно такой кругляш я видел у деда Кямиевчи, когда мозговали на Новых озерах.
Рядом с этим столиком пристроили то ли куклу, то ли какого-то божка. Связали крест-накрест две палки, сверху изобразили что-то похожее на голову и прикрыли лоскутками очень красивого и пушистого пыжика, полосками из меха нерпы, белки и горностая. На первый взгляд можно подумать, что здесь играет ребенок. Тем более, что в посуду накрошены кусочки вяленой рыбы, вареного мяса, трубочки макарон, мелко нарезанная сырая печень. Среди всего выделяется фарфоровая чашка, прикрытая куском лепешки.
Внимательно разглядываю это, и все больше утверждаюсь, что дети так не играют. Слишком уж аккуратно и с особым вкусом все расставлено. Похоже, делают у меня на родине, если устраивают поминки. Да и откуда взяться детям? Вчера дед Кямиевча жаловался, что жить в стойбище стало совсем скучно, потому что нет детей. Мол, летом иногда приезжают, а зимой даже по рации поговорить не желают.
Приподняв лепешку, заглядываю в чашечку. Там, кажется, водка. Точно, она! Значит, это на самом деле поминальный столик, а кукла изображает того, кого поминают. Не иначе, бабуля не торопилась приглашать меня в ярангу, чтобы не испортил ей торжество. Но ведь это не совсем по-людски. У нас на Украине в этот день стараются зазвать за стол каждого встречного, и пусть бабуля благодарит Бога за то, что я согласился прилететь в их стойбище….
В детстве я читал сказки о Ходже Насреддине. Этот хитрец любил заглядывать в гости к богачам, хотя те его не приглашали. Войдет в юрту, поставит свою обувку у входа и говорит: «Отдыхайте, мои чувяки три года». После этих слов хозяин, боясь обидеть Аллаха, не смеет торопить гостя покинуть жилище, и терпит нагловатого Ходжу до тех пор, пока тому не заблагорассудится отправиться в дальнейшее путешествие. Примерно так поступил сегодня и я. Затащил свой рюкзак в ярангу и принялся хозяйничать, словно у себя дома. Разделся и положил в дальний угол куртку и шапку, пристроил возле печки валенки, сунул за перекладину над головой рукавицы. Затем достал из рюкзака замороженную до каменной твердости буханку хлеба, обвязал куском проволоки и повесил над печкой отогреваться. Выложил на стоящий среди яранги столик конфеты, чай, колбасу, сало, две головки чеснока и большую фиолетовую головку лука. Посмотрел повнимательней на сидящую у поминального столика куклу и, решив, что к мусульманской вере ее никак не отнесешь, добавил в ее тарелочки сала, колбасы, небольшую шоколадку. Теперь я, и вправду, обосновался, словно у себя дома, и просто так меня не выставить. Устраиваюсь повольготнее на расстеленной у печки оленьей шкуре и принимаюсь ждать.
Печка дышит теплом. Подвешенная над нею буханка успела распариться, и к запаху шкур и хвои примешался аромат свежеиспеченного хлеба. Его-то сразу и уловил показавшийся у входа уже знакомый черный пес с грустными глазами. Застыв у порога, он уставился не на меня, а на хлеб и, словно знакомому, несколько раз вильнул хвостом. Отрезаю от буханки большой кусок, добавляю к нему кружочек колбасы и угощаю пса. Как говорил поэт: «Собаке дворника, чтоб ласкова была». Та быстро все съела, подобрала крошки, затем подошла ко мне со спины, уцепилась зубами за пиджак и принялась тащить. Не рычит, и вообще, по всему хорошо видно, не сердится, а просто уцепилась как клещ и тянет. Хорошо, что не из яранги, а куда-то вглубь. Но там ничего доброго для меня нет. Скорее, наоборот — слишком далеко от печки, а я еще не совсем согрелся. Поэтому решил не сдаваться, пусть этот пес даже разорвет пиджак пополам. Сел поосновательней, чуть наклонился к столику и придерживаюсь за крышку руками.
Здесь откинулся полог, и в ярангу возвратилась бабуля. Она тоже сразу учуяла запах свежеиспеченного хлеба, какое-то время рассматривала висящую над печкой буханку, только потом перевела взгляд на меня и пыхтящего за спиной пса. Вместо того, чтобы сказать «Здравствуйте» или как-то объясниться, почему без спроса забрался в чужое жилище, я кивнул на пса и с обидой заявил:
—  И это называется гостеприимство! Чего это он у вас? Сижу, греюсь, никого не трогаю, даже угостил колбасой, а он все съел, теперь бесчинствует. Не собака, а какой-то агрессор.
—  На его шкуру сел, поэтому и сердится,  — словно давно знакомому, объяснила бабуля — Он на ней всегда спит. Старый уже, мерзнет очень. Поэтому только возле печки сидеть любит.
Мне, конечно, жаль отрываться от тепла, но послушно перебираюсь на соседнюю шкуру и невольно улыбаюсь мысли, что таким способом меня запросто выживут из яранги. На одной шкуре у них спит собака, на следующей — другая, там дед, здесь — бабуля, словно в песенке:

«Иды, иды, Яковэ з хаты,
Бо на пэчи батько та маты,
На прыпичку сын та нэвистка,
Нэма тоби, Яковэ, миста…»

Но ничего, как будто обошлось. Пес успокоился и ничего против меня не имеет. Улегся на отвоеванную шкуру, какое-то время виновато рассматривал меня. Мол, извини, брат. Сам должен понимать, радикулит подлый совсем замучил. Затем принялся выгрызать лед на лапах, поглядывая между делом то на меня, то на бабулю.
А она склонилась над печкой и принялась наливать суп в глубокую миску из нержавеющей стали. Точно такие миски Тышкевич притащил в мои избушки на Ханрачане. Не иначе, пастухи выменяли их у поселенцев на оленину, или наша колония и оленеводческие стойбища снабжаются из одного и того же склада.
Бабуля пристроила наполненную до краев миску передо мною, рядом положила кусок лепешки, ложку и уже потянулась к стоящему на краю печки чайнику, как вдруг ее взгляд упал на поминальный столик. Наверное, она не очень хорошо видит, к тому же в яранге даже в самую солнечную погоду сумеречно и, для того, чтобы рассмотреть то, что я прибавил на поминальный столик, ей пришлось наклониться совсем низко. Наконец рассмотрела, зачем-то передвинула шоколадку поближе к чашечке с водкой и вопросительно глянула на меня.
—  У вас, наверное, кто-то недавно умер, да?  — спросил я и тут же, не дожидаясь ответа, принялся рассказывать, что у моей сестры три года тому назад погиб сын, она от горя заболела, попала в больницу и сына хоронили без нее. Когда ее выписалась из больницы, он стал сниться ей каждую ночь. И всегда одинаково: стоит, плачет, зовет к себе. Она к нему, а он от нее. Сестра от этих снов чуть опять в больницу не попала. Хорошо, по соседству живет старенькая бабуля, она и научила — поминки справить надо. Сразу сниться перестанет. И, правда. Сделали все, как советовала, теперь он к ней во сне почти не является. Вы только не обижайтесь, но у нас все не так, как у вас делается. Для настоящих поминок нужно сладкую кашу-кутью из риса сварить, компот и еще лапшу с блинами. Вы конфет на могилу отнесли?
—  Какую могилу?  — не поняла бабуля.
—  Обыкновенную. В которую мертвых хоронят. Нужно конфет на могилу положить и еще чего-нибудь из еды. Кто-то придет к могиле, угостится конфетами и помянет покойника хорошим словом. А тому будет приятно. У нас на Украине многие верят, что человек даже в могиле все хорошо слышит и узнает тех, кто приходит к нему, ухаживает за могилой или еще что там. Только сказать, конечно, об этом не может. У вас есть фотография того, кто умер?
Бабуля понятливо кивнула, вышла из яранги и скоро возвратилась со спортивной сумкой, на которой крупными белыми буквами написано «Бокс». Стряхнула с сумки снег, чуть в ней покопалась и подала мне довольно удачную, главное большую любительскую фотографию.
—  Это бабушка Веем. Киномеханик дал,  — объяснила она и скорбно поджала губы, но тут же, словно спохватившись, улыбнулась и принялась объяснять.  — Это вот киномеханик Боря смеется, это Толик, а это бабушка Веем.
—  А другой фотографии нет?
—  Зачем, другой?  — удивилась моя собеседница.  — Всем хорошо видно. Я каждый раз смотрю.
—  Ладно. Сойдет и так.  — Милостиво соглашаюсь я и тут же ни с того, ни сего начинаю рассуждать вслух.  — Значит, вместо бабушки Веем, соорудили это…  — хотел сказать «чучело», но вовремя спохватился,  — эту штуку из палок и всяких шкур? Бедная бабушка Веем! Зачем такое неуважение! Культурные люди. Передовая оленеводческая бригада, а не какие-то дикари в перьях. Нужно, чтобы каждый заглянувший в ярангу, сразу сообразил, по кому справляют поминки. Потом уже, как полагается у людей, угоститься кутьей, выпить компота или поесть блинов и вспомнить, какой замечательной женщиной была бабушка Веем. Как вкусно готовила еду, какие нарядные шила кухлянки, и вообще какой была неотразимой женщиной. О покойнике говорят или хорошее, или ничего. Поэтому поминки и называются поминками.
Между делом достаю со своего рюкзака конверт с фотографиями. Отправляясь в тайгу, я всегда беру с собой снимки братьев, сестер, отца и матери. Когда очень уж одиноко, посмотришь на родные лица, поговоришь с ними, глядишь — на сердце становится легче.
Конверт, в котором я храню фотографии, из-под фотобумаги, черный и плотный. Как раз такой и подходит для задуманного мною дела. Прячу фотографии в боковой кармашек, а конверт разглаживаю и вырезаю в нем квадратик. Затем накладываю на бабулину фотографию, чтобы была видна одна улыбающаяся старушка. Правда, на плече у нее по-хозяйски лежит рука какого-то Бори, но это не так важно. Пристраиваю фотографию на поминальный столик, зажигаю рядом свечу и, чуть полюбовавшись, говорю:
—  Теперь совсем другое дело. Сейчас хорошо бы кутью сварить. У вас есть рис, мука и все такое?
Мы уже приготовили рисовую кашу с изюмом, компот и заканчивали печь блины, когда, наконец, возвратился дед Кямиевча. Оказывается, он никуда не убегал, а ездил в стадо за мясом. Забил там двух оленей-чалымов, разделал и привез полные нарты мяса. Вместе с ним явился знакомый мне по фотографии пастух Толик — высокий розовощекий парень с черными, словно уголь, глазами и полоской усов над губой. Он сразу же уселся за стол, съел кусок привезенного мною сала, две тарелки лапши, добрый десяток блинов и только потом обратил внимание на фотографию в черной рамке. Какое-то время молча рассматривал ее, перевел глаза на меня и к большому моему удовольствию произнес:
—  Нормальная старушка была. Мне лыжи камусом обклеила, до сих пор хорошо держатся. Элит свои уже два раза клеил — все равно отвалились. А мои как новые.
Наша хозяйка подняла голову от своих кастрюль, тоже посмотрела на бабушку Веем, затем перевела взгляд на меня, чуть заметно кивнула и улыбнулась…

Tags: