odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Колымская повесть. Олефир С. (6)

СТОЙБИЩЕ

Сижу среди затерявшегося в глухой тайге стойбища оленеводов и не представляю, что делать? Вокруг ни души. Только у крайней яранги позванивает колокольчиком пряговый олень-ондат, да где-то в лиственничнике орут кедровки. Правда, возле того же лиственничника в куче мешков и ящиков копается махонькая, словно гриб опенок, старушка, но она совсем не обращает на меня внимания.
Лишь только вертолет, на котором мы с дедом Кямиевчей прилетели в стойбище, коснулся колесами снега, дед сбросил вниз свое имущество, спрыгнул следом и торопливо зашагал к пасущимся у подножья сопки оленям. Не оглянулся, не кивнул на прощанье доставившим его сюда летчикам, а просто спрыгнул и пошел, словно выбрался из автобуса где-нибудь в большом городе. Пока я укладывал в рюкзак чайник и кружки, возился с лыжами, он успел поймать оленя, взгромоздиться на него и, что-то крикнув выглянувшей из яранги старушке, скрылся за лиственницами.
Старушка поднесла к глазам висевший на груди бинокль, долго рассматривала меня, словно я был от нее за добрый километр и, наконец, отправилась встречать. Дорога от вертолетной площадки перемешана оленьими копытами, отчего валенки проваливаются в снег выше голяшек, и идти очень тяжело. Но я почему-то тащил на себе рюкзак, спальный мешок и лыжи, хотя куда умнее перенести это по очереди, да и то после знакомства с жителями стойбища.

Тащил и, не понять чему, улыбался, мысленно перебирая слова, которые сейчас скажу этой бабуле. Она же поравнялась со мною, чуть посторонилась и, даже не кивнув в ответ на мое приветствие, прошла мимо. Стою, слушаю, как поскрипывает снег под ее торбасами, и ничего не могу понять. Совсем слепая, что ли? Так нет же, рассматривала в бинокль минут пять — могла сообразить, что к ней гости.
А бабуля остановилась возле сиротливо темнеющих на вертолетной площадке вещей, покопалась в них и, ничего не выбрав, с пустыми руками направилась обратно. Я успел дотащить свое имущество до яранги и намеревался, было, зайти в нее, но здесь из-за краснеющих неподалеку от стойбища густых тальников выскочила целая свора собак и с лаем окружила меня. Обычно собаки оленеводов мирные, но кто знает, что в голове у этих. Тем более одна, с хорошую овчарку ростом и вид у нее далеко не доброжелательный. Стараясь не делать резких движений, опускаю рюкзак на снег, рядом пристраиваю спальный мешок и лыжи, затем все так же осторожно присаживаюсь на оставленные у тропы нарты.
Тем временем старушка догнала меня и, не обратив внимания ни на гостя, ни на лающих собак, прошла мимо. У входа в ярангу остановилась, тщательно выбила из торбасов снег и скрылась.
Собаки, еще немного полаяв, убежали в тальники, лишь пестрый, донельзя лохматый щенок, с желтыми пятнышками возле глаз решил познакомиться поближе. Повиливая хвостом, подобрался к моим ногам, обнюхал один валенок, второй и улегся, глядя мне в лицо. Я угостил щенка сухарем, почесал за ухом и принялся думать, что делать дальше?
По всему хорошо видно, моему появлению здесь ничуть не рады. Может, эти люди вообще неприветливы, а может, их обидел кто-то из приезжих, как пастухов, которые подогнали стадо к Новым озерам, обидели бичи. Но с Новых озер я мог вернуться в свою избушку на Ингоде или вообще отправиться в поселок, а здесь только до фактории добрый час лету и ближний вертолет будет то ли через неделю, то ли через месяц.
Даже не представляю, что делать, если эта бабуля шуганет меня от своей яранги, как вчера Акулина от палатки. Может, и дед Кямиевча удрал верхом на олене от греха подальше. Завез сюда в надежде еще раз поживиться одеколоном и удрал. Он еще в вертолете несколько раз интересовался, нет ли у меня чего-нибудь выпить?
Небольшое, всего в три яранги, стойбище оленеводов расположено у подножья двухгорбой сопки. На вершине ближнего горба темнеют похожие на сказочный замок скальные останцы, на другой — черными жуками бродят олени. Там снега меньше чем в долине, вот они и забрались под самое небо.
Сразу за стойбищем узкими промоинами темнеет спрятавшаяся в тальники река. Хорошо бы сейчас махнуть на все рукой и отправиться туда с удочкой. Дед Кямиевча говорил, что в ней полно рыбы, только никто не «желает» ловить.
Тем временем бабуля снова проследовала мимо меня и направилась к сложенным под лиственницам мешкам и ящикам. За нею отправились две небольшие белые собаки. Между делом они несколько раз тявкнули в мою сторону, затем уселись возле бабули, внимательно следят за каждым ее движением, возбужденно теребя передними лапами и повиливая хвостами. Хозяйка неторопливо копается в ящиках, заглядывает в мешки, а эти, значит, переживают.
Бабуля такая же маленькая, как и дед Кямиевча, но с виду куда боевитей. У него на голове косынка в желтый горошек, у нее — настоящий малахай. Мохнатый, расшитый цветным бисером с бляшками на лбу и ушах. Похожий я видел в учебнике истории на монгольском полководце. Кроме того, на груди у бабули бинокль, на поясе нож и, похожий на гранату-лимонку, оселок. Впечатление усиливает расшитый металлическими пластинами передник-кукашка, который блестит на солнце, словно рыцарские доспехи.
Пока я рассматривал бабулю, из ее яранги неторопливо выбрался большой черный пес, сверху донизу осмотрел меня и, по-видимому, так и не придя ни к какому выводу, направился к выстроенным шалашиком шестам-юрташкам. Покопался под ними, извлек большое оленье копыто, обнюхал и принялся закапывать на прежнем месте. Глаза у пса добрые и немного грустные. Казалось, с такими глазами он не только не укусит человека, а даже не зарычит в его сторону. Морда у пса тоже довольно унылая. По всему хорошо видно, это копыто ему совершенно не нужно, но хотелось поближе рассмотреть меня, а просто подойти, как это сделал пестрый щенок, не позволил авторитет. Вот он и сочинил себе занятие.
Сидящие возле бабули белые собаки только посмотрели на копающегося у юрташек пса и, отвернувшись, снова преданно уставилась на хозяйку. А пес тщательно закопал свое имущество, отметил потайку желтым пятнышком и убежал к реке по пробитой в снегу глубокой тропинке. Следом унесся и пестрый щенок.
Вынимаю из рюкзака ружье, коробку с рыболовными припасами и на лыжах отправляюсь к реке. Рюкзак оставил на нартах. Пусть знают, что я прибыл в их стойбище и, между делом, решил немного проветриться.
У самого берега темнеет небольшая прорубь. Здесь же валяется обледеневший топор. По всему видно, из этой проруби берут воду. Для рыбалки она мелковата, к тому же быстрое течение не даст рыбе спокойно подойти к приманке.
Берега реки краснеют зарослями тальника. В паре километре над рекой нависли высокие скалы. Обычно в таких местах вода вымывает глубокие омуты, в которых любит держаться рыба. Соскабливаю с топора лед, пристраиваю за ремень и отправляюсь к скалам.
Снег на реке испещрен набродами оленей. Чуть дальше начали встречаться следы лосей, лис, горностаев. Этой ночью вдоль берега прогулялась выдра. Зачем-то покопалась под берегом и ушла в темнеющую на перекате промоину.
Но больше всего меня привлекает обилие заячьих следов. Беляки срыли весь снег с правого берега и набили в тальниках глубокие тропы. Близится время их свадеб. Это единственное время года, когда зайцы бывают более-менее жирными. Главное, сейчас они теряют всякую осторожность и на дневку не поднимаются в сопки, а прячутся где-нибудь рядом с игрищем. Заряжаю ружье крупной дробью и прокладываю лыжню прямо через тальники. Несколько раз поднимал куропаток, один раз из зарослей донеслось утробное хуканье потревоженного лося, но зайцев не было. Наконец уже почти у самых скал крупный, неуклюжий беляк вывалился из снежной копанки и, сделав несколько прыжков, присел узнать, кто это его побеспокоил? Достаю его первым же выстрелом и… словно гора с плеч. Если оленеводы выставят меня из стойбища, протяну на зайцах. А там прилетит вертолет или узнаю дорогу к какому-нибудь поселку…
Лед у скал матерый. Уже выколол метровую яму, а воды нет. Но настроение нормальное. Куда спешить? Не получится возле скалы, попытаюсь долбить поближе к стержню. Не подвел бы только топор. Здесь затишек, солнце пригревает все сильнее, работаю в одном свитере и ничуть не холодно.
Наконец лезвие топора пробивает лед, и вода с урчанием заполняет прорубь. Из тальниковой ветки сооружаю короткую удочку, цепляю на мормышку загодя припасенного короеда и опускаю в прорубь. Сторожок кивает почти мгновенно, подсекаю и вытаскиваю на лед довольно крупного хариуса.
Бог мой! Вот это рыбалка! Поклевки следуют одна за другой. Не минуло и часа, а у меня десятка четыре двухсотграммовых красавцев. Один так вообще грамм на пятьсот.
Срезаю талину, нанизываю на нее хариусов, прихватываю зайца и направляюсь в стойбище. Там пусто. Ни бабули, ни собак. Оставляю добычу у входа в ярангу и снова устраиваюсь на нарты.
Бабуля появилась со стороны вертолетной площадки. По-прежнему с биноклем на груди и огромным ножом в деревянных ножнах. Не удостоив меня даже взглядом, подошла к лежащим у полога рыбе и зайцу, и унесла в соседнюю ярангу.
Прячется она там, что ли? Так зачем тогда прихватила мою добычу?
…Мне холодно. Здесь сильный сквозняк, а я, пока дотащил все это до стойбища, совсем запарился. Решительно поднимаюсь, направляюсь в бабулину ярангу. Может, хоть там она меня заметит.
Лишь отвернул полог, в лицо дохнуло теплом, запахом шкур и свежей хвои. Аромат хвои до того пряный, что мне и вправду почудилось, будто оказался в весенней тайге. Источала его горка сочащихся смолой лиственничных дров или разостланные по всему полу лиственничные веточки — сказать трудно. А может, просто с мороза мне все пахло куда приятнее и сильнее.
Я уже не один раз бывал в пастушьих ярангах, поэтому хорошо знаю их обстановку. В этой же что-то необычное. Кроме лежащих на полу оленьих шкур, низкого в четверть высотой столика, печки с чайником и кастрюлями, в ней стоял еще один столик. Тоже небольшой и до того низкий, что даже сидя на полу, есть за ним неудобно. Был этот второй столик заставлен не обыкновенной посудой, а детской. По всей видимости, ее купили в каком-нибудь поселковом магазине рубля за два. Миниатюрные — в несколько глотков алюминиевые кастрюльки, под стать им глубокие и мелкие тарелочки, сковородки, блюдца. Среди всего выделялись — большой охотничий нож с ручкой из оленьего рога и кругляш из бивня мамонта. Точно такой кругляш я видел у деда Кямиевчи, когда мозговали на Новых озерах.
Рядом с этим столиком пристроили то ли куклу, то ли какого-то божка. Связали крест-накрест две палки, сверху изобразили что-то похожее на голову и прикрыли лоскутками очень красивого и пушистого пыжика, полосками из меха нерпы, белки и горностая. На первый взгляд можно подумать, что здесь играет ребенок. Тем более, что в посуду накрошены кусочки вяленой рыбы, вареного мяса, трубочки макарон, мелко нарезанная сырая печень. Среди всего выделяется фарфоровая чашка, прикрытая куском лепешки.
Внимательно разглядываю это, и все больше утверждаюсь, что дети так не играют. Слишком уж аккуратно и с особым вкусом все расставлено. Похоже, делают у меня на родине, если устраивают поминки. Да и откуда взяться детям? Вчера дед Кямиевча жаловался, что жить в стойбище стало совсем скучно, потому что нет детей. Мол, летом иногда приезжают, а зимой даже по рации поговорить не желают.
Приподняв лепешку, заглядываю в чашечку. Там, кажется, водка. Точно, она! Значит, это на самом деле поминальный столик, а кукла изображает того, кого поминают. Не иначе, бабуля не торопилась приглашать меня в ярангу, чтобы не испортил ей торжество. Но ведь это не совсем по-людски. У нас на Украине в этот день стараются зазвать за стол каждого встречного, и пусть бабуля благодарит Бога за то, что я согласился прилететь в их стойбище….
В детстве я читал сказки о Ходже Насреддине. Этот хитрец любил заглядывать в гости к богачам, хотя те его не приглашали. Войдет в юрту, поставит свою обувку у входа и говорит: «Отдыхайте, мои чувяки три года». После этих слов хозяин, боясь обидеть Аллаха, не смеет торопить гостя покинуть жилище, и терпит нагловатого Ходжу до тех пор, пока тому не заблагорассудится отправиться в дальнейшее путешествие. Примерно так поступил сегодня и я. Затащил свой рюкзак в ярангу и принялся хозяйничать, словно у себя дома. Разделся и положил в дальний угол куртку и шапку, пристроил возле печки валенки, сунул за перекладину над головой рукавицы. Затем достал из рюкзака замороженную до каменной твердости буханку хлеба, обвязал куском проволоки и повесил над печкой отогреваться. Выложил на стоящий среди яранги столик конфеты, чай, колбасу, сало, две головки чеснока и большую фиолетовую головку лука. Посмотрел повнимательней на сидящую у поминального столика куклу и, решив, что к мусульманской вере ее никак не отнесешь, добавил в ее тарелочки сала, колбасы, небольшую шоколадку. Теперь я, и вправду, обосновался, словно у себя дома, и просто так меня не выставить. Устраиваюсь повольготнее на расстеленной у печки оленьей шкуре и принимаюсь ждать.
Печка дышит теплом. Подвешенная над нею буханка успела распариться, и к запаху шкур и хвои примешался аромат свежеиспеченного хлеба. Его-то сразу и уловил показавшийся у входа уже знакомый черный пес с грустными глазами. Застыв у порога, он уставился не на меня, а на хлеб и, словно знакомому, несколько раз вильнул хвостом. Отрезаю от буханки большой кусок, добавляю к нему кружочек колбасы и угощаю пса. Как говорил поэт: «Собаке дворника, чтоб ласкова была». Та быстро все съела, подобрала крошки, затем подошла ко мне со спины, уцепилась зубами за пиджак и принялась тащить. Не рычит, и вообще, по всему хорошо видно, не сердится, а просто уцепилась как клещ и тянет. Хорошо, что не из яранги, а куда-то вглубь. Но там ничего доброго для меня нет. Скорее, наоборот — слишком далеко от печки, а я еще не совсем согрелся. Поэтому решил не сдаваться, пусть этот пес даже разорвет пиджак пополам. Сел поосновательней, чуть наклонился к столику и придерживаюсь за крышку руками.
Здесь откинулся полог, и в ярангу возвратилась бабуля. Она тоже сразу учуяла запах свежеиспеченного хлеба, какое-то время рассматривала висящую над печкой буханку, только потом перевела взгляд на меня и пыхтящего за спиной пса. Вместо того, чтобы сказать «Здравствуйте» или как-то объясниться, почему без спроса забрался в чужое жилище, я кивнул на пса и с обидой заявил:
—  И это называется гостеприимство! Чего это он у вас? Сижу, греюсь, никого не трогаю, даже угостил колбасой, а он все съел, теперь бесчинствует. Не собака, а какой-то агрессор.
—  На его шкуру сел, поэтому и сердится,  — словно давно знакомому, объяснила бабуля — Он на ней всегда спит. Старый уже, мерзнет очень. Поэтому только возле печки сидеть любит.
Мне, конечно, жаль отрываться от тепла, но послушно перебираюсь на соседнюю шкуру и невольно улыбаюсь мысли, что таким способом меня запросто выживут из яранги. На одной шкуре у них спит собака, на следующей — другая, там дед, здесь — бабуля, словно в песенке:

«Иды, иды, Яковэ з хаты,
Бо на пэчи батько та маты,
На прыпичку сын та нэвистка,
Нэма тоби, Яковэ, миста…»

Но ничего, как будто обошлось. Пес успокоился и ничего против меня не имеет. Улегся на отвоеванную шкуру, какое-то время виновато рассматривал меня. Мол, извини, брат. Сам должен понимать, радикулит подлый совсем замучил. Затем принялся выгрызать лед на лапах, поглядывая между делом то на меня, то на бабулю.
А она склонилась над печкой и принялась наливать суп в глубокую миску из нержавеющей стали. Точно такие миски Тышкевич притащил в мои избушки на Ханрачане. Не иначе, пастухи выменяли их у поселенцев на оленину, или наша колония и оленеводческие стойбища снабжаются из одного и того же склада.
Бабуля пристроила наполненную до краев миску передо мною, рядом положила кусок лепешки, ложку и уже потянулась к стоящему на краю печки чайнику, как вдруг ее взгляд упал на поминальный столик. Наверное, она не очень хорошо видит, к тому же в яранге даже в самую солнечную погоду сумеречно и, для того, чтобы рассмотреть то, что я прибавил на поминальный столик, ей пришлось наклониться совсем низко. Наконец рассмотрела, зачем-то передвинула шоколадку поближе к чашечке с водкой и вопросительно глянула на меня.
—  У вас, наверное, кто-то недавно умер, да?  — спросил я и тут же, не дожидаясь ответа, принялся рассказывать, что у моей сестры три года тому назад погиб сын, она от горя заболела, попала в больницу и сына хоронили без нее. Когда ее выписалась из больницы, он стал сниться ей каждую ночь. И всегда одинаково: стоит, плачет, зовет к себе. Она к нему, а он от нее. Сестра от этих снов чуть опять в больницу не попала. Хорошо, по соседству живет старенькая бабуля, она и научила — поминки справить надо. Сразу сниться перестанет. И, правда. Сделали все, как советовала, теперь он к ней во сне почти не является. Вы только не обижайтесь, но у нас все не так, как у вас делается. Для настоящих поминок нужно сладкую кашу-кутью из риса сварить, компот и еще лапшу с блинами. Вы конфет на могилу отнесли?
—  Какую могилу?  — не поняла бабуля.
—  Обыкновенную. В которую мертвых хоронят. Нужно конфет на могилу положить и еще чего-нибудь из еды. Кто-то придет к могиле, угостится конфетами и помянет покойника хорошим словом. А тому будет приятно. У нас на Украине многие верят, что человек даже в могиле все хорошо слышит и узнает тех, кто приходит к нему, ухаживает за могилой или еще что там. Только сказать, конечно, об этом не может. У вас есть фотография того, кто умер?
Бабуля понятливо кивнула, вышла из яранги и скоро возвратилась со спортивной сумкой, на которой крупными белыми буквами написано «Бокс». Стряхнула с сумки снег, чуть в ней покопалась и подала мне довольно удачную, главное большую любительскую фотографию.
—  Это бабушка Веем. Киномеханик дал,  — объяснила она и скорбно поджала губы, но тут же, словно спохватившись, улыбнулась и принялась объяснять.  — Это вот киномеханик Боря смеется, это Толик, а это бабушка Веем.
—  А другой фотографии нет?
—  Зачем, другой?  — удивилась моя собеседница.  — Всем хорошо видно. Я каждый раз смотрю.
—  Ладно. Сойдет и так.  — Милостиво соглашаюсь я и тут же ни с того, ни сего начинаю рассуждать вслух.  — Значит, вместо бабушки Веем, соорудили это…  — хотел сказать «чучело», но вовремя спохватился,  — эту штуку из палок и всяких шкур? Бедная бабушка Веем! Зачем такое неуважение! Культурные люди. Передовая оленеводческая бригада, а не какие-то дикари в перьях. Нужно, чтобы каждый заглянувший в ярангу, сразу сообразил, по кому справляют поминки. Потом уже, как полагается у людей, угоститься кутьей, выпить компота или поесть блинов и вспомнить, какой замечательной женщиной была бабушка Веем. Как вкусно готовила еду, какие нарядные шила кухлянки, и вообще какой была неотразимой женщиной. О покойнике говорят или хорошее, или ничего. Поэтому поминки и называются поминками.
Между делом достаю со своего рюкзака конверт с фотографиями. Отправляясь в тайгу, я всегда беру с собой снимки братьев, сестер, отца и матери. Когда очень уж одиноко, посмотришь на родные лица, поговоришь с ними, глядишь — на сердце становится легче.
Конверт, в котором я храню фотографии, из-под фотобумаги, черный и плотный. Как раз такой и подходит для задуманного мною дела. Прячу фотографии в боковой кармашек, а конверт разглаживаю и вырезаю в нем квадратик. Затем накладываю на бабулину фотографию, чтобы была видна одна улыбающаяся старушка. Правда, на плече у нее по-хозяйски лежит рука какого-то Бори, но это не так важно. Пристраиваю фотографию на поминальный столик, зажигаю рядом свечу и, чуть полюбовавшись, говорю:
—  Теперь совсем другое дело. Сейчас хорошо бы кутью сварить. У вас есть рис, мука и все такое?
Мы уже приготовили рисовую кашу с изюмом, компот и заканчивали печь блины, когда, наконец, возвратился дед Кямиевча. Оказывается, он никуда не убегал, а ездил в стадо за мясом. Забил там двух оленей-чалымов, разделал и привез полные нарты мяса. Вместе с ним явился знакомый мне по фотографии пастух Толик — высокий розовощекий парень с черными, словно уголь, глазами и полоской усов над губой. Он сразу же уселся за стол, съел кусок привезенного мною сала, две тарелки лапши, добрый десяток блинов и только потом обратил внимание на фотографию в черной рамке. Какое-то время молча рассматривал ее, перевел глаза на меня и к большому моему удовольствию произнес:
—  Нормальная старушка была. Мне лыжи камусом обклеила, до сих пор хорошо держатся. Элит свои уже два раза клеил — все равно отвалились. А мои как новые.
Наша хозяйка подняла голову от своих кастрюль, тоже посмотрела на бабушку Веем, затем перевела взгляд на меня, чуть заметно кивнула и улыбнулась…

Tags: Колыма
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments