Григорий Киселёв. Пионеры воздушных конвоев. Малоизвестные страницы войны. (23)

Стародавний знакомый

– А скажи-ка мне друг мой, – продолжал пилот обращаясь к радисту. – У тебя как у начальника тыла нашего экипажа, есть знакомые в продслужбе марковского батальона обеспечения?

– А что нужно, командир? Даже если вчера не было – сегодня будут.

– Нравится мне такой подход. А нужно вот что, – Гамов достал бумажник, вынул из него талоны на питание по лётному пайку на трое суток. – Отоварь, пожалуйста. Если будут сложности, можно и не один к одному, а как получится.

– Есть, командир, сделаю, – с готовностью ответил Вася. Он собрался было уже идти, но Сорокин придержал его за рукав:

– Подожди, вот, возьми, – и протянул ему талоны ещё на двое суток.

– Ну вот и отлично, придём не с пустыми руками, – заметил Гамов. – Давай, Вася, сейчас, важнее твоего задания ничего нет.

Вася направился в сторону складов.

– Командир, подожди, куда мы сегодня идём, почему всё окутано какой-то тайной? – не удержался штурман.

– Да нет, Саша, никакой тайны нет. Мы сегодня пойдём в гости к доктору, который однажды вытащил меня с того света.

– Когда это ты успел? Ведь здесь ты даже простуду ни разу не хватал.

– Это давняя история, на рассказ нет времени. Вот сегодня вечером и вспомним, как всё происходило, а сейчас давай не будем терять времени, я организую передачу машины, а ты сдашь карты и жди меня на КДП[3], подпишем приёмопередаточные акты и вперёд. К тому времени и Вася подойдёт.

– Хорошо, договорились.

Бортрадист Вася Казаков нашёл своих товарищей в домике, где располагалась инженерно-техническая часть. Когда он вошёл, сопровождаемый облаком морозного пара, Гамов за что-то благодарил коменданта аэродрома, приглашая того на Аляску в гости, а Сорокин складывал только что подписанные документы о передаче самолёта в свой объёмный штурманский портфель.

Выйдя на улицу, они только сейчас обнаружили, что наступил длинный зимний вечер. Светлая полоска рассвета, ненадолго появившись на востоке и на короткое время осветлившая горизонт, потемнела и пропала. Полярная ночь вновь вступила в свои права.

У крыльца стоял маленький потрёпанный «Виллис» коменданта. Когда экипаж вышел из домика, дверца автомобиля открылась, и из машины выскочил небольшого роста красноармеец в овчинном тулупе, подпоясанном солдатским ремнём, и в валенках:

– Прошу сюда, товарищи командиры, машина готова, – повологодски окая, бодро проговорил водитель, прикладывая руку к шапке.

Когда все разместились и машина, вспоров светом фар темноту, направилась с аэродрома в сторону посёлка, Казаков подумал: «Вот, оказывается, за что благодарил командир коменданта». Но его размышления прервал Гамов.

– Ну как успехи, Вася? Почему не докладываешь?

– Успехи, товарищ командир, налицо, – гордо ответил Казаков и похлопал ладонью по вещмешку, лежавшему на коленях.

– Да, вижу, молодец! Не иначе земляка нашёл?

– Не отгадали, товарищ командир, землячку! Оказалось, что здесь, на продскладе, работает очень даже симпатичная особа.

– И тут появляется Вася, – подхватил тон разговора Сорокин.

– Точно, а вы, что, следили за мной?

– Нет, Вася, я давно с тобой летаю.

– Сань, подожди, пусть расскажет, – смеясь, попросил Гамов. – Вася, что дальше то?

– А дальше что? Как сказал уважаемый Александр Сергеевич, подхожу я. Стал в сторонке, наблюдаю, жду, когда смогу поговорить с ней с глазу на глаз. Вижу, она искоса так, стараясь, чтобы я не заметил, стала на меня поглядывать.

– Чем же ты её так заинтриговал? – спросил, улыбаясь, командир.

– Ну как? Я же стою в американском кожаном меховом реглане, в шикарных унтах, в каракулевой шапке с кокардой, курю американскую сигарету и так заинтересованно на неё смотрю. Дождался я, когда столовая отоварится и гнедая отойдет с продуктами от склада. Подхожу. Она делает вид, что меня нет, присела на табурет, достала из пачки «Беломорканал» папиросу и приготовилась прикурить. «Мадам, вы достойны большего, вот, не хотите ли попробовать «Vinston», сказал я и предложил ей сигарету. Она взяла с явным удовольствием. Я, конечно, как джентльмен дал ей прикурить.

Пришлось подарить и американскую зажигалку, и пачку сигарет. За это она меня и отблагодарила.

Вася погладил объёмный вещмешок:

– Что она положила сюда, не знаю, но тяжёлый, зараза.

– Ты хочешь сказать, что этот мешок ты выменял на зажигалку? – возмущённо спросил командир.

– Да нет, товарищ командир, не думайте обо мне так плохо. Когда я предложил ей встретиться завтра, она и зажигалку брать не хотела. Но я же не жмот, оставил и зажигалку, и сигареты, и ещё добавил два талона, которые она категорически не хотела брать, еле уговорил. Теперь вы будете меньше экономить на еде, – гордо закончил Вася, возвращая оставшиеся талоны товарищам.

– Да, Вася, ты попал в серьёзную зависимость. Теперь ты должен при каждом прилёте в Марково навещать продсклад, а я проконтролирую, – заметил командир.

– Да, Вася попал, – проговорил задумчиво штурман. – А звать то её как?

– Люба её зовут.

Тем временем машина, легко преодолевая небольшие ухабы зимней дороги, въехала в посёлок. Он выглядел живописно. Дома стояли засыпанные снегом едва ли не до крыши. Из сугробов светлячками выглядывали расчищенные окна. К каждому входу вели пешеходные дорожки. Ясная безветренная погода с довольно сильным морозцом создавали хорошую печную тягу, которая поднимала из труб вертикально вверх дым. Всё это подсвечивалось лунным светом и укрывалось тёмным небосводом, усыпанным россыпью крупных звёзд.

– Вот и больница, – сказал водитель, въезжая в небольшой двор, в глубине которого стоял довольно большой двухэтажный деревянный дом. – Доктор живёт здесь же, вон дверь в торце дома.

Поблагодарив водителя, Гамов попросил его заехать за ними в двадцать два часа. Дверь открыла миловидная девушка в льняном переднике, на голове была повязана косынка, из-под которой выбивались тёмные волосы, которые сзади были заплетены в косичку. Большие, выразительные карие глаза притягивали внимание и делали лицо привлекательным, несмотря на несколько крупноватый нос. На вид ей было лет двадцать, может чуть больше.

– Здравствуйте, вы с Аляски? – улыбаясь, спросила она. – Меня папа предупредил, что вы придёте. Раздевайтесь, проходите, он скоро будет.

Гости сняли регланы и, глядя на чисто вымытый пол, попытались снять унты.

– Что вы, что вы! Не надо разуваться, – остановила их хозяйка. – На полу очень холодно. Видите, я тоже хожу в валенках. Снег у нас чистый, пол не испачкается.

– Ну, коли так, то останемся в унтах, – проговорил Гамов. – Вас, если я не ошибаюсь, зовут Софья?

– Дома меня зовут Соня, а поскольку вы друзья моего папы, то для вас я тоже Соня. А вы – Пётр Павлович? – она несколько прищурила глаза и улыбнулась.

– Да, но лучше без отчества. А это мои друзья – штурман Саша и бортрадист – Василий.

– Очень приятно. Ну что же, проходите, рассаживайтесь, где кому удобно, а я буду накрывать стол.

– Я вам помогу, – легко, с готовностью поднялся Вася и, взяв вещмешок, высыпал его содержимое на стол.

– Ох! Зачем вы это принесли? Наверняка из своих пайков.

Горка продуктов на столе в самом деле выглядела впечатляюще. Банки с американской тушёнкой и консервированной ветчиной, печенье, галеты, шоколад и даже баночка солёных огурчиков. Завершала этот натюрморт буханка белого хлеба.

– Не надо волноваться, это не за счёт пайков, а результат Васиного обаяния, – разъяснил ситуацию Гамов.

– О, вот в чем дело! Интересно, – проговорила девушка, взглянув на Васю.

– Это только для дела, – пытался оправдаться Вася и укоризненно посмотрел на командира.

Соня взяла в руки буханку хлеба, она была светло-золотистого цвета с поджаристой коричневой корочкой. Понюхала его и проговорила:

– Господи, какое богатство, мы ведь уже забыли, как выглядит настоящий хлеб.

Саша взглянул на девушку и заметил, как заблестели её глаза и навернулись слёзы.

– Ой, да что это я? – она взяла себя в руки и захлопотала вокруг стоящего посредине комнаты стола, накрытого белой скатертью.

Александр с интересом рассматривал помещение, в котором они находились. Ему, простому сельскому пареньку, который благодаря своему упорству и стремлению к знаниям смог получить образование и вырваться из той жизни, которой жила его семья, всё было интересно. Сашу поразила скромность этого жилища. Казённая мебель: стол, два стула, три табурета, шкаф для одежды и старинный, потемневший от времени и в некоторых местах облезлый комод. В углу металлическая кровать. Несмотря на скромность, в комнате было уютно. Белоснежные занавесочки на окнах, домотканая дорожка на полу. Всё было чисто и создавало атмосферу домашнего тепла.

– Соня, а как вы здесь оказались? – спросил Гамов.

– О, это печальная история, – грустно ответила девушка. – В сороковом году, вскоре после того как папу арестовали, умерла мама. Я в то время заканчивала мединститут. Диплом мне выдали, но распределять, как дочь врага народа, не стали. Работу я найти не смогла, никто не брал. Промучившись полтора года на случайных заработках, решила ехать на Дальний Восток на строительство Комсомольска-на-Амуре. А потом началась война. Когда стали создавать вашу воздушную трассу, папу перевели из лагеря на Колыме сюда на поселение. Это, как я понимаю, было сделано для усиления медицинского обеспечения в посёлке Марково. Я написала письмо начальнику трассы Мазуруку, он принял решение и вот я здесь.

– По вашей истории можно книгу писать, – заметил Вася.

– Да что вы. Самая обычная история, – ответила Соня и добавила, – к сожалению. Мы с папой считаем, что нам повезло. Встретились здесь, живём вместе, заняты любимым делом, лечим людей. Вот и сейчас папа вытягивает с того света чукотского охотника…

В это время на крыльце послышался топот, открылась дверь, и в комнату в облаке морозного пара ввалился человек. Он был в валенках, на плечах, поверх белого халата, был наброшен армейский полушубок, на голове мохнатая песцовая шапка.

– А, приехали! Здравствуйте, гости дорогие. Как вы тут? Еще не уморила вас с голоду молодая хозяйка? – громким голосом говорил он, вешая полушубок.

– Здравствуйте, Семён Яковлевич! – поднялся навстречу Гамов.

Они обнялись.

– Ну-ка, Петя, представь мне своих товарищей, – попросил вошедший. – Меня, как вы поняли, зовут Семён Яковлевич. Я хирург местной участковой больницы и главврач по совместительству, волею судеб заброшенный сюда из Ленинграда.

– Александр, – протянул руку Саша. – Штурман корабля.

– Вася, бортрадист.

– Э, да вы всем экипажем. Молодцы, мудро, ничего не скажешь.

– В чём же мудрость? – поинтересовался Саша.

– Ну, как же? Посещение репрессированного врача в одиночку может вызвать подозрение, а так, экипажем, всё выглядит по-иному.

– Мы об этом не думали, Семён Яковлевич, просто в командировках экипажу лучше находиться вместе. Это исключает всякие случайности и сохраняет готовность к вылету в любой момент, – разъяснил Гамов.

– Хорошая у вас традиция, но о бдительности, Петя, нужно помнить всегда. А теперь – все за стол, экипажем! – закончил он, ловко снял с себя белый халат и передал его дочери.

Гости стали рассаживаться на табуреты, но их скромность была остановлена хозяином, который резко запротестовал:

– Нет, нет! Гости на стульях, хотя их на всех и не хватит, садитесь хотя бы двое.

– Вы не правы, Семён Яковлевич, – возразил командир. – Хозяин должен сидеть на своём месте, а Соне, как девушке, мы тоже выделяем стул. В полёте мы сидим на парашютах, а это очень напоминает сидение на табуретах, так что к этому мы привыкли, поэтому садимся правильно.

– Ну что же, аргументы убедительные, давайте садиться, как кому удобнее.

Все расселись вокруг стола, который даже с простой, самой обычной посудой был красиво сервирован. На нем, кроме привезённых гостями продуктов, были вяленое мясо, солёная кета и даже красная икра, что хоть не являлось здесь изысканной пищей, но делало стол праздничным и богатым.

– Соня, принеси нам наливочку, – сказал, потирая руки, доктор. – А то как-то всё это непохоже на встречу старых друзей.

– Семён Яковлевич, мы с собой спиртик прихватили, – проговорил Гамов и, повернувшись к Сорокину, добавил: – Давай, Саня, доставай заначку.

Дело в том, что фляжка спирта у лётчиков была всегда, в виде «НЗ», на всякий не предвиденный случай. А хранилась она в штурманском портфеле, так как Александр никогда с портфелем не расставался и, кроме того, был совершенно равнодушен к спиртному.

– Да нет, у меня ведь настойка тоже на спирту, а по вкусу она гораздо приятнее разведённого спирта.

– А мы можем и неразведённого, – сострил радист и, поймав на себе укоризненный взгляд командира, уткнулся тарелку, будто разглядывая вяленое мясо.

– Будь по-вашему, Семён Яковлевич! – согласился с хозяином Гамов.

Соня принесла графинчик с красной, рубиновой жидкостью. Выпили за победу, за встречу и знакомство. Вспомнили мирную жизнь.

– Вот ребята, перед вами необыкновенный человек, – сказал, обращаясь к товарищам, Гамов. – Расскажу историю. В феврале тридцать девятого мне пришлось побывать на Новой Земле. Возвращаясь, по пути я должен был доставить в Ленинград материалы геологических изысканий. До конечной точки маршрута оставалось около двухсот пятидесяти километров. Вдруг мотор зачихал и заглох. Погода была прескверная, сильный ветер со снегом, мороз градусов двадцать, еще повышенная влажность – условия, прямо скажем, нелетные. Я попробовал планировать. Развернул машину носом навстречу ветру и стал вглядываться в ландшафт, выискивая место для посадки. Внизу показалось подходящее поле, и я уж было прицелился на него. Вдруг перед самой землёй сильный порыв ветра, резко изменившего свое направление. И самолет в одно мгновенье переворачивается и – удар о землю.

Очнулся в палате. Медсестра, увидев, что я открыл глаза, закричала: «Доктор! Скорее сюда, лётчик ожил!»

Как вы поняли, вызываемый доктор и был наш уважаемый Семён Яковлевич. Я узнал, что нахожусь в хирургическом отделении Ленинградской областной клинической больницы, что руководству авиации сообщено о катастрофе. Доктор рассказал, что местные жители подобрали меня в бессознательном состоянии и на перекладных доставили в больницу. Семён Яковлевич собрал меня по частям, сделал всё, что было в его силах, чтобы поставить на ноги. Пока я не пришёл в себя, никто, даже он, не были уверены, что я выживу. Поэтому и реакция медсестры была соответствующей.

– Выжили вы, Пётр Павлович, благодаря своему могучему здоровью, – заметил доктор, наливая в рюмки наливку.

– Нет, уважаемый Семён Яковлевич, выжил я благодаря тому, что попал в ваши золотые руки. Если бы во время операции была бы допущена ошибка, то богатырское здоровье не помогло бы.

– С этим нельзя не согласиться, – вздохнул доктор.

– Вот поэтому я и предлагаю выпить за золотые руки хирурга Семёна Яковлевича, давайте пожелаем ему, чтобы те тучи, которые сгустились над ним и его семьёй в последние годы, развеялись, и он из репрессированного стал бы реабилитированным.

– Спасибо, Пётр Павлович, – взволнованно проговорил хозяин.

Все дружно выпили.

– Семён Яковлевич, а за что вас арестовали? Ведь вы же доктор, человек мирной профессии, – спросил Вася.

– Эти события не такие героические, как у Петра Павловича, скорее наоборот, но, к сожалению, они имели место. Летом тридцать девятого года ко мне привезли фина, которого на лесозаготовках придавило деревом. Я сделал операцию, сохранившую ему жизнь. Потом началась финская война, и кто-то из «доброжелателей» проинформировал органы, что я лечил финского шпиона и подолгу беседовал с ним. В итоге – статья и десять лет лагерей. На Колыме, конечно, было очень тяжело, если бы не профессия – не выжил бы.

– Хорошо то, что хорошо кончается, – заметил штурман. – Раз сейчас полегче, чем было, то, бог даст, и вовсе реабилитируют. Просто сейчас время очень тяжёлое.

– Я тоже на это надеюсь, – сказал Семён Яковлевич. – Ведь направил же полковник Мазурук сюда на работу Сонечку. Значит, не всё так безнадёжно, да и отзывы о нашей работе хорошие, начальство и надзорные органы довольны.

– Здесь очень помогает папин оптимизм, – включилась в разговор Соня. – Сейчас я чувствую, что надежды на справедливость и благополучный исход возвращаются.

– А как вы вообще здесь живёте, чем занимаетесь? – спросил Саша, обращаясь к ней.

– Хорошо живём. Главное – вместе. Есть работа. Сами понимаете – не Ленинград: бывает скучно. Но война же – всем не до веселья. С ужасом думаю о нашем Ленинграде, о тех, кто сейчас находится там. Страшно подумать, фашисты у стен Ленинграда…

– Многое нам не могло даже присниться из того, что произошло. Но ничего, не было ещё силы, чтобы могла сломить наш народ, Гитлер тоже обломает себе зубы, – заметил Гамов. – Но, что это мы о грустном? Давайте споём, что ли?

– Ой, как здорово! Конечно, споём, а что будем петь? – защебетала Соня. – Давайте про Байкал, кто начинает?

– «Славное море, священный Байкал…» – чистым, поставленным голосом запел Гамов, и все дружно подхватили эту народную песню, которую пело не одно поколение русских людей, любивших её за ту силу, которую она рождала и вселяла в души поющих…

Так за песнями и разговорами прошёл этот вечер, позволивший одним прикоснуться к семейному очагу, которого им так не хватало, а другим вспомнить прошлую жизнь, оставшуюся далеко-далеко, в другом мире. Вечер пролетел быстро. Они ещё только-только приступили к чаю, когда за окном послышался гудок автомобиля, возвестившего о том, что пора возвращаться.

– Как, неужели это за вами? – воскликнула Соня.

– Да, нам пора, вот сейчас допьём чай и на аэродром, – сказал командир.

– К сожалению, иногда время летит очень быстро, – грустно и многозначительно заметил Семён Яковлевич.

Допили чай и уже, когда одетые гости прощались, доктор, поблагодарив их за эту встречу, добавил:

– Будете в Марково, милости прошу в любое время, мы с Сонечкой будем очень рады.

– Вот этого не обещаем, – ответил Пётр. – В Марково летаем нечасто. Сегодня оказались здесь случайно, но, если залетим, – обязательно зайдём на огонёк.

На этом и расстались…
Таким оказалось первое знакомство Александра Сорокина с семьёй репрессированного врача из Ленинграда.