Григорий Киселёв. Пионеры воздушных конвоев. Малоизвестные страницы войны. (4)

Внезапный вызов

Лето 1942 года. Ирак. Город Басра. Советская военная миссия по приёмке самолётов, получаемых от союзников по Ленд-лизу. Здесь на местном аэродроме американские специалисты передавали советской стороне прибывшие морем самолёты, после чего наши лётчики эстафетой перегоняли их на советско-германский фронт.

В ангаре, где стояло несколько самолётов, ожидавших своей очереди на приёмку, за походными столиками на аккуратных раскладных стульчиках с брезентовыми сидениями расположились советские и американские инженеры, которые подписывали акты приёма-передачи очередного американского самолёта, бомбардировщика В-25 «Mitchell».

Несмотря на ранний час было довольно жарко. Ангарная тень не спасала. От металлической крыши этого аэродромного сооружения тепло шло, как от печки-буржуйки. Американские вентиляторы, которые, медленно вращаясь под потолком, словно крылья волшебной мельницы, гоняли по ангару воздух своими огромными лопастями, прохлады не приносили.

– Как же надоела эта жара, – вытирая со лба пот уже мокрым носовым платком, проговорил старший инженер на приёмке Борис Кисельников.

В это время зазвонил телефон.

– Дежурный, слушаю, – поднял трубку дежурный техник.

Он внимательно слушал, что ему говорили на другом конце провода и по ходу этого телефонного сообщения уже трижды проговорил магическое для каждого военного человека слово «Есть!» Произнеся его в последний раз, положил трубку. Повернувшись к работающим офицерам, он, чтобы его услышали, прокричал:

– Старшего инженера Кисельникова и инженера по радиооборудованию Радоминова – срочно к командиру.

– Что там опять случилось? – проворчал Кисельников. Он поставил свою подпись на последнем экземпляре акта, поднялся и повернувшись к инженеру по радиооборудованию продолжил: – Вот, помяни моё слово, Женя, в очередной раз просовещаемся, а потом, в самое пекло, когда солнце в зените, будем догонять, – махнул рукой и закончил своё грустное выступление: – Эх, где наши милые русские берёзы и проливные, недельные дожди? Пошли, мой друг, пошли.

Когда вышли из ангара, Кисельников спросил:

– Слушай, Женя, а не натворил ли ты чего-нибудь? А меня как твоего непосредственного начальника за упущения в воспитательной работе? – и он, подозрительно прищурившись, посмотрел на Радоминова.

– Да нет, Борис Васильевич, я же всё время у вас на глазах.

– А, может быть, когда я сплю? – подначивая, не унимался тот. Ему, Кисельникову, нравился этот инженер: хорошо знает своё дело и смело берется за любую работу.

– В это время, – сказал Радоминов, – я, к сожалению, тоже сплю.

– А отчего это – «к сожалению?» В наше, брат, военное время лишний час сна – это залог успешного выполнения боевой задачи, – попытался пошутить Кисельников.

Они пересекли бетонную стоянку, направляясь к коттеджу, в котором располагалось руководство советской военной миссии.

Когда подошли к крыльцу, входная дверь резко распахнулась, и на крыльцо выскочили раскрасневшиеся, сияющие от улыбок девушки – Лена Макарова и Наташа Финелонова. Они были переводчицами советской военной миссии. Увидев инженеров, бросились к ним, торопясь сообщить сногсшибательную новость. Лена не удержалась и от нахлынувших чувств даже чмокнула каждого из них в щёки.

– Ой, мальчики, представляете, вызвал командир и, – Макарова сделала голос нарочито суровым: – «Сержант Макарова и сержант Финелонова, немедленно собирайтесь. Вас вызывают в Москву. Вылет через два часа». Представляете? Если повезёт, я уже сегодня буду дома!

Лена выпалила всё это одним залпом. Ей казалось, что её радость должны разделить все. Офицеры стояли опешившие. Во-первых, они никак не ожидали от Леночки такого проявления чувств, она была всегда очень стеснительна, строга и не допускала по отношению к себе никакой фамильярности. Вовторых – не это ли является причиной и их вызова к старшему начальнику?

– И чему же вы тут радуетесь? А почему – в Москву? Причину вызова вы хоть узнали? – придержал собравшихся было бежать девушек Кисельников.

– Нет, – смутившись, сказала Наташа. – Приказал быстро сдавать дела и сегодня же попутным бортом в Москву.

– А может быть, эти? – Евгений кивнул головой в сторону домика, где располагался особый отдел.

Наташа пожала плечами:

– Думаю, нет, повода не давали, – оптимизма, однако, в голосе поубавилось. – А вы чего сюда в разгар рабочего дня?
– Да тоже вызвали, а причина неизвестна, – ответил Кисельников.

– Может быть, вас тоже в Москву? – улыбнулась Лена.

– Слишком разные у нас с вами епархии. Ну, да ладно, сейчас всё узнаем, пошли, Женя, – сказал он, направляясь к двери.

Когда поднялись на крыльцо, Радоминов услышал, как Кисельников пробормотал себе под нос фразу:

– Странны дела твои господи.

В кабинете командир поднялся им навстречу.

– Вот что, ребята, садиться не предлагаю, некогда. Прямо сейчас необходимо сдать дела, собрать вещи и быть готовыми через два часа вылететь на Москву. Пришла шифрограмма: вас срочно вызывают в Управление кадров.

– За что? – вырвалось у Евгения.

– Этого я не знаю, – ответил командир. – Но, судя по всему, какая-то новая работа. Трудно нам будет, но приказ есть приказ.

– Товарищ командир! – обратился Кисельников, – а можно улететь завтра? Два часа – нереальное время для всех этих сборов.

– Реальное, Борис Васильевич, ты же сам знаешь, команда из Москвы… Борт уже на стоянке. Всё, вперёд, приказы не обсуждаются.

– Есть! – офицеры развернулись кругом и, как-то ссутулясь, вышли из кабинета.

– Вот такие, брат, дела, – как будто сам себе проговорил Кисельников. – Сдавать дела, а некогда и не кому.

– Борис Васильевич, у меня в Басре часы в ремонте, забрать бы, – растерянно спохватился Радоминов.

– Странный ты, Женя, человек, какие часы? Ты же всё слышал своими ушами. У тебя нет времени даже на стоянку сбегать. Будет о чем вспоминать – какие были хорошие часы…

Через два часа у стремянки, приставленной к распахнутому входному люку зелёнобрюхого «Дугласа», собралась группа офицеров, покидающих Басру, вызванных в Управление кадров. Кроме переводчиц Лены Макаровой и Наташи Финелоновой, инженеров Кисельникова и Радоминова, здесь находились еще три пилота: Гамов, Блинов и Вуколов, а также два штурмана – Демьяненко и Решетов.

Для каждого из них вызов в Москву был неожиданностью и рождал тревожные, но радостные чувства. С одной стороны, все они работали в миссии со дня её основания и уже попривыкли к друг другу и местным особенностям. А с другой стороны, новое дело, которое засветилось на московском горизонте, влекло к себе неизвестностью. Но нет-нет, да и возникали в голове каждого улетающего тревожные мысли:

– А может быть, где-то прокололся? Может быть, чтонибудь дома? Но почему тогда в группу входят разные специалисты?

Мысли эти вслух не озвучивались, но настроение-то портили.

Улетающие окружили командира экипажа и задавали разные вопросы, пытаясь выведать причину их срочного вызова. Но тот их разочаровал:

– Нет, ребята, честное слово, не знаю. Летел сюда, вёз экипажи для перегона «американцев», по радио получил команду, чтобы забрать вас и лететь в Москву. Объявили даже время вылета, так что ничем помочь не могу.

В это время на джипе подъехали командир с заместителем.

Как выяснилось, ждали их.

– Вы уж извините, что не собрали личный состав, – сказал командир. – Ситуацию знаете не хуже меня. На прощание хочу от лица всех ваших товарищей, остающихся здесь, и от себя лично сказать спасибо за вашу работу. Каждый из вас честно выполнял свой долг, не считаясь ни с усталостью, ни со временем. Если понадобятся характеристики, получите самые хорошие. А теперь до свидания! Может, ещё свидимся.

Он подходил к каждому, обнимал, произнося при этом «спасибо!». Подойдя к Лене, замявшись, поцеловал руку. Та улыбнулась и, приподнявшись на цыпочки, чмокнула командира в щёку. Командир, покраснев, подошёл к Наташе и её поцеловал осторожно в щёку.

Покидающие Басру были растроганы таким прощанием. Начальник приёмки, будучи значительно старше их, считался в офицерской среде человеком строгим, не подверженным никаким слабостям, но и тот проявил сентиментальность. Пассажиры, вслед за экипажем, гуськом поднялись по стремянке на борт, винты самолета начинали вращаться.

Когда взлетели, Гамов, пилот бомбардировщика, в прошлом инструктор Балашовской лётной школы, которому приходилось не только учить летать молодых пилотов, но и заниматься их воспитанием, зная, что на новое дело нельзя идти с плохим настроением, спросил, сверкая белозубой улыбкой:

– Ну что, ребята, неизвестность пугает? Не переживайте, всё будет хорошо. Дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут, а со взводом-то мы как-нибудь справимся.

– Нет, товарищ старший лейтенант, – возразила Петру Лена Макарова. – Если бы на фронт, вы летели бы без переводчиков, здесь что-то другое. Я от американцев слышала, у них прошла информация о том, что где-то на Севере создаётся новая военная приёмка.

– Да ты что, Лена, веришь союзникам? Они второй фронт скорее открывали бы, а не рассказывали девчонкам об открытии приёмок, – возразил Гамов. – Пойду, схожу к пилотам, проверю их мастерство.

Справка

Старший лейтенант Пётр Павлович Гамов, родом с Южного Урала, окончив семь классов и два курса рабфака, работал слесарем на Челябинском механическом заводе. По призыву «Комсомолец – на самолёт!» поступил в Балашовскую лётную школу, которую окончил в 1936 году.

За хорошую лётную подготовку был оставлен в школе лётчиком-инструктором, а уже в 1939 году был назначен командиром звена.

Пётр с первых дней войны просился на фронт, но в декабре 1941 года его вместо фронта, как хорошо подготовленного пилота, направили в Ирак, на аэродром вблизи морского порта Басра, где работала советская военная миссия по приёмке самолётов, прибывающих от союзников морем в Персидский залив.

Отсюда, будучи командиром звена, он перегонял в Кировобад американские бомбардировщики А-20 «Бостон» и В-25 «Митчел». Это было до сегодняшнего дня, а сегодня, он, как и все, кто летел с ним в одном самолёте, по приказу начальника приёмки срочно собрал вещи и вылетел в Москву.

– Слушай, Петя! – остановил поднявшегося Гамова Кисельников. – Поговори с командиром, может сядет в Тегеране, хотя бы на пару часов. У каждого из нас остались динары, хорошо бы истратить, возможно, успеем каких-нибудь сувениров купить.

Все пассажиры поддержали Бориса, и Гамов уже не с проверкой, а с поручением коллектива направился в кабину пилотов.

Он заглянул к штурману. Тот, взглянув на приборы, что-то сверял с картой. Тут же, на карте, лежал транспортир. С помощью линейки он отложил угол и прочертил на карте ему одному понятную линию.

Постоял за креслом командира корабля, рассматривая примеченные им на земле ориентиры. Самолет шел по тому же маршруту, по которому они перегоняли бомбардировщики.

Всё это было неинтересно Гамову. Экипаж был занят делом, а ему, лучшему лётчику военной приёмки в Басре, успешно освоившему разные типы американских самолётов, скучно было лететь в роли пассажира. Узнав у командира, что в Тегеране им разрешена посадка, он вернулся к своим товарищам в салон для пассажиров.

– Всё, ребята, договорился. садимся в Тегеране, – весело возвестил Гамов.

Пётр увидел, что рядом с Леной Макаровой есть свободное место, на него и нацелился приземлиться.

– Вы не будете возражать, мадемуазель, – спросил он, уже усаживаясь поудобнее.

– Да нет, садитесь, – сказала Лена.

Пётр тотчас прикрыл глаза и сделал вид, что задремал…

С переводчицей Леной Макаровой Гамов познакомился в Басре два месяца тому назад. Получив полётное задание на перегон бомбардировщика из Басры в Москву, он шёл по коридору штаба, где его и остановила девушка с сержантскими погонами. Военная, не по росту, гимнастёрка висела на худеньких плечах, под пилоткой просматривалась стриженая под машинку голова. Её бледность, худоба и стрижка явно свидетельствовали о том, что она девушка недавно переболела тифом.

– Простите, пожалуйста, вы – старший лейтенант Гамов?

– Да, мадемуазель, это я. Чем могу быть вам полезен?

Он давно не общался с представительницами прекрасного пола и было ему приятно поговорить с девушкой. Будучи одним из ведущих лётчиков военной приёмки, Пётр, конечно, гордился этим. Профессиональная гордость вселяла в него определённую самоуверенность.

– Я – переводчица военной приёмки, Мне сказали, что вы улетаете в Москву, не могли бы завезти посылочку моим близким? – как заученный урок выпалила девушка.

– Отчего же? Конечно, смогу, если там нет ничего запрещённого.

– Да, что вы! Пачка сахара, плитка шоколада, мыло, зубная паста. Для Москвы сейчас это роскошь, а я накопила.

Заметив её смущение, Гамов поспешил успокоить девушку:

– Не переживайте, довезу в лучшем виде и передам из рук в руки. Когда вы мне её принесёте, я живу в общежитии для лётчиков.

– Ой, что вы, у меня всё с собой, – Она раскрыла брезентовый портфельчик из-под технической документации, раздвинув в нем бумаги, достала аккуратно заклеенный свёрток.
– Вот здесь всё написано и адрес, и телефон.

– Я думал килограммов на пять, а это, что? В кармане поместится, – усмехнулся Пётр.

И они расстались. Только по надписи на переданной посылке Гамов узнал, что девушку зовут Елена Макарова.

В следующую свою командировку в Москву Гамов сам нашёл Лену и спросил надо ли что-нибудь передать? Она обрадовалась такой возможности, быстренько собрала, что могла, и так же благополучно, как и первую от нее передачу, Петр доставил адресату вторую посылку. На этом их отношения остановились.

Когда самолёт приземлился в Тегеране и зарулил на ближайшую к контрольно-диспетчерскому пункту стоянку, пассажиры вышли и собрались вокруг командира корабля.

– В вашем распоряжении два часа, – сказал он, указав на свои часы. – Ждать никого не буду.

– Командир, – обратился к пилоту майор Кисельников. – А может, переночуем здесь, а завтра, с утречка, на старт и к обеду мы в Москве.

– Нет, лететь надо сегодня.

– Между прочим, перед вылетом я обратил внимание, что под левым двигателем подкапывало масло, – поддержал Бориса Васильевича старший лейтенант Радоминов. Он говорил это таким тоном, будто деликатным образом подсказывал командиру решение.

– А чего вы так хотите задержаться? Не надоела вам ещё эта жара?

– Да, конечно, надоела. Но ведь летим в Москву, команду на вылет дали внезапно, у каждого на руках какие-то деньги, а едем с пустыми руками. Хоть бы сувениров купить, – вступила в уговоры и Лена Макарова.

Командир экипажа после некоторой паузы сказал:

– Ладно, попробую, только до решения вопроса отсюда никуда не расходиться, – и, забрав с собой штурмана, отправился к руководителю полётов.

В авиации привыкли ждать то погоды, то разрешения на вылет. И наши пассажиры, расположившись в тени крыла, чтобы скоротать время, стали слушать разные авиационные байки, которых каждый из них знал не мало.

Механик самолёта, молоденький сержант, закончив заправку, очень внимательно осмотрел капот левого двигателя и, ничего не обнаружив, направился к пассажирам. Он тихо подошёл, отозвал Радоминова и вежливо спросил:

– Товарищ инженер, а в каком месте вы масло видели?

Евгений посмотрел на механика, похлопал его по плечу и сказал:

– Запомни, брат, масло есть всюду, где есть трущиеся детали. Когда оно есть – это хорошо, а вот когда его нет, тогда беда – жди катастрофы.

Механик понял шутку, улыбнулся и пошёл заниматься своими вопросами.

Вскоре вернулся экипаж, и командир, вылезая из дежурного джипика, спросил, все ли на месте, никого не потеряли?

– Докладываю, авиационный бог сегодня на вашей стороне, вылет отложен до восьми утра завтрашнего дня, размещение всех в аэродромной гостинице. Опоздание исключается, ждать никого не буду, в восемь ноль – колёса от земли. Все свободны.

Пассажиры обрадовано загалдели и, взяв из вещей всё необходимое для ночлега, гурьбой пошли устраиваться в гостиницу.

Всю вторую половину дня они бегали по магазинам, где тратили свою наличность. Вернувшись из города, собрались в комнате Гамова, отметили завершение работы в Ираке и возвращение на Родину.

В восемь часов утра двухмоторный транспортный самолёт с красными звёздами на крыльях взмыл в тегеранское небо и взял курс на Москву. Пассажиров этого необычного рейса ждала новая, неизвестная и, как потом оказалось, очень насыщенная событиями жизнь и трудная, но интересная и любимая работа.

(продолжение следует)