"Город в законе". Валерий Фатеев.

ГЛАВА XIII

Ни от сумы, ни от тюрьмы не зарекайся.
Народная поговорка

.. Когда человек совершает преступление и в конце концов попадается, чувства его понятны: в душе он готов к такому повороту событий, он знал, на что шел. Когда обвиняют в преступлении невиновного, он испытывает потрясение — ведь он невиновен!

Я испытал шок — я был не только невиновен, я делал прямо противоположное тому, в чем меня обвиняли. Все силы я тратил на то, чтобы в этой мутной сегодняшней жизни сохранить издательство, а насчет денег, так я не только их не мог присвоить, я свои вкладывал в самые критические моменты нашей работы. То есть, своих-то у меня не было, но было много друзей, которые давали взаймы. К примеру, приходит контейнер, надо срочно оплатить — каждый день простоя грозит солидными штрафами. Я занимал деньги на оплату, оформлял их как заемные средства и потом долго и терпеливо мои кредиторы ждали, когда издательство сможет вернуть долги.

Ждали, правда, не все. Сосед по подъезду Виталий Борисович одолжил издательству пять тысяч, получил их через месяц, расписку вернуть "забыл", а ровно через год подал на меня в суд, требуя возврата денег и умопомрачительных процентов за использование в течение этого времени его денег.

— На то он и Рабинович, — философски заметила моя жена, — Они сейчас силу взяли, все у них куплено — жди русских погромов.

Куплено или нет, но судья Сикорская полностью удовлетворила иск Рабиновича, отмев все мои доводы и свидетелей. Так что ведомость по зарплате и я почти год не встречались. Деньги уходили судебному приставу.

— А как же совесть? — приставал я к Устинычу. — Неужели сам-то он не понимает, что поступил нехорошо, неправедно, что с любой точки зрения он совершил подлость… Как ему спится да и вообще, он же должен понимать, что я имею моральное право на ответный шаг в любом исполнении.

— Что бы это, батенька мой, значило — в любом исполнении?

— Морду набью…

— Вряд ли. И он это знает, что ты с ним не свяжешься… Опять же хулиганство.

— Тогда плюну в лицо..

— Оботрется.

Тема Устиныча увлекла и он выдал мне целую проповедь по этому поводу:

— Я никогда, батенька мой, не был антисемитом и, дай Бог, не стану. Я определяю человека по тому каков он есть, а не потому, что у него в графе национальность записано. Знаю я и подонков русских и весьма мною уважаемых евреев… Но глупо отрицать тот факт, что человек воспитывается народом, его традициями, его моралью, его верой. А главная мысль иудаизма — богоизбранность народа! Иудеев то есть. Ну вот скажи, если бы тебе с детства внушали, что ты на голову выше украинцев, грузин, французов и так далее, какой-никакой след у тебя в душе остался бы или нет?

Пойдем далее. Христианство в борьбе с иудаизмом успешно вбило нам в голову мысль о еврейской вине — Христа распяли. И ничего смешного в этом нет — именно эта идея служила моральным оправданием двухтысячелетнего преследования этого маленького, в общем-то народа. Примеры не буду приводить, одного Гитлера достаточно. И выбор у евреев был невелик — либо исчезнуть с лица земли, либо в борьбе со все миром победить его. Чтобы победить, потребовались ум, хитрость, сплоченность и беспринципность. Их трудно судить — они боролись за жизнь, иногда в буквальном смысле слова. И человечество само воспитало современное еврейство, хозяина третьего тысячелетия.

— Прям уж хозяина… — Усомнился я.

— Америкой командуют евреи, Россией сам знаешь кто, мировой капитал принадлежит им. А кто платит, тот и заказывает музыку…

— И кто же может им противостоять?

— Татары, — храбро ответил Устиныч. — Под копытами их коней лежал мир и они хорошо это помнят.

— А как же быть с экономикой, капиталами… ты что-то загнул, дед.

— Татары, это значит ислам… Другой силы, другой такой сплачивающей идеи пока я не вижу. Если Армагеддон не досужая выдумка, то на нашей стороне и причем впереди будут сражаться именно мусульмане. Американцы панически боятся возможности нашего союза с исламским миром и, как видишь, всячески провоцируют на ссору с ним. Возьми хоть Афган, Чечню…

— Какую же роль ты отводишь нам, христианам?

Устиныч, помолчав, обдумывал вопрос…

— Римляне дали миру право, евреи — религию, христианство — мораль. Только благодаря христианству человек станет Человеком. Произойдет это, правда, не скоро.

…Мой следователь был русским человеком. Звали его Андрей Викторович.

— Вызывали, Андрей Викторович?

— Да, у меня есть к вам пара вопросов, — небрежно, как будто речь шла о пустяках, вроде того с каким счетом сыграла сборная Перу со сборной Мозамбика, ответил Андрей Викторович. — По акту КРУ. Но давайте заполним бланк допроса.
Допрос от пары вопросов, наверное, отличается. Но тогда я не придал этому значения.

— В феврале года по доверенности без номера вы получали деньги в сумме один миллион или одна тысяча деноминированных рублей в магазине "Луч". Это так?

— Да, получал.

— Доверенность не регистрировалась?

— Нет.

— За бухгалтера вы расписались сами, то есть подделали подпись…

— Я не подделывал подпись, я сам расписался, это разные вещи.

— Вы считаете это правильным, законным?

— Что именно?

— Я повторяю свой вопрос — вы считаете правильным, что вы подделали подпись бухгалтера.

— Я, во-первых, ее не подделывал, я расписался за бухгалтера, как обычно расписываюсь, а во-вторых, бухгалтер была в отпуске, наконец, как директор, я имею право вообще работать без доверенности.

— И присваивать деньги!

— Я уже писал в объяснительной, что эти деньги пошли на приобретение бумаги в Химлесстрое.

Следователь порылся в бумагах и вытащил листок.

— А они вот пишут, что вообще за наличные никогда с вами не работали.

Я опешил. Не на тысячу рублей — на десятки тысяч приобретали мы в тот год бумагу в этой фирме. И все за наличку.

— Но как же, ведь у нас должны быть приходные ордера. У них что же, двойная бухгалтерия?

— Приходных ордеров ваших я не нашел, а с обвинениями в чужой адрес не торопитесь — наказуемо.

— И вот доверенность за август уже девяносто седьмого года. Тоже на магазин "Луч" на полторы тысячи рублей. Тоже без регистрации. Подпись тоже ваша. Что, и в этот раз бухгалтер была в командировке?

— Она уже уволилась, проверьте….

— Вы признаете, что и эти деньги вы присвоили.

— Это были мои деньги, я их получил за реализацию телефонных справочников, которые получил как зарплату.

И опять Андрей Викторович вытащил какую-то бумажку, близко поднес ее к глазам и медленно с расстановкой прочитал:

— Никаких телефонных справочников в порядке погашения зарплаты мы в этом году, то есть в 1997, не получали… Это ваш бухгалтер, однако, пишет. А уж кому как не ей знать, что вы получали, а что нет!

— У не-е! — только и смог произнести я.

С телефонным справочником была целая эпопея. Я еще в "Петите" мечтал переиздать его — но не хватало сил и начальник городской телефонки опасливо относился ко всякого рода малым предприятиям и товариществам, не без оснований полагая, что сегодня они есть, а завтра нет и связываться с ними не имеет смысла — себе дороже.

Идею эту пытался похитить у меня Овдейчук, но он не сошелся с телефонкой в распределении будущей прибыли. И когда я стал директором областного книжного издательства, такой договор с ГТС был наконец подписан.

Тогда мы и представить себе не могли, какую махину надо поднять. В дискете, которую нам согласно договору подготовили телефонисты, было не менее тридцати тысяч абонентов. И тысячи самых разных предприятий и организаций. Они рождались и исчезали как бульки на воде и вместе с ними появлялись и исчезали телефонные номера. В частном секторе шла невиданная для Магадана ротация населения — горожане бежали на материк, а трассовские спешили приобрести квартиры в городе.

Не успели мы сделать первую корректуру, как справочник уже устарел.

Со второй получилось то же самое.

Тогда мы решили окончательную правку внести в самый последний момент и… нам пришлось переделывать почти половину справочника.

Почти год мы возились с этой книгой, практически забросив все остальные дела. Но иного выхода не было — вбухали мы в это издание почти полмиллиона рублей, а прибыль надеялись получить столько же.

— Эти деньги, — соловьем разливался я на летучках, когда получив тощий аванс, сотрудники с кислыми физиономиями взирали на своего босса, — помогут нам не только рассчитаться со всеми нашими долгами, включая и зарплату, но и позволят оплатить новые заказы, обновить оборудование, купить нуждающимся квартиры…

Поэтому, когда тираж отпечатали, три тысячи экземпляров мы привезли, невзирая на расходы, самолетом. Дали рекламу на радио, телевидение, в газетах и результаты превзошли самые смелые наши ожидания. При себестоимости двадцать рублей мы продавали его по сорок и в первый же день продали тысячу экземпляров…

Тут же на меня обрушился шквал звонков.

Областная администрация — надо сто штук, потом расплатимся.

Городской я выделил и без звонка — они нам помогли с деньгами и с фрахтом самолета для перевозки книги.

Совет ветеранов — дай.

Библиотекам — положено.

Школам, больницам, милиции, ФСБ… не откажешь.

Не менее трехсот экземпляров таким образом я раздал. Все письма-заявки как оправдательные документы сдал в бухгалтерию. Но оправдательными они были для меня, а для Оли — пустые бумажки и, скорее всего, она просто их выкинула.

В порядке поощрения я выделил всем работникам по сто экземпляров и… они стали их продавать по сто рублей.

Пришлось и в магазинах повысить цену до семидесяти и все равно в течение двух недель первая партия улетела со скоростью пули.

Ждали прибытия основного тиража — по договоренности с Приморским издательством они должны нам отправить контейнер. Но вдруг позвонила директор комбината и сообщила, что в связи с инфляцией повышаются цены за изготовление справочника, а если мы не рассчитаемся, то они продадут наш справочник магаданским бизнесменам.

Это уже было третье одностороннее повышение расценок и если с первыми я как-то скрепя сердце соглашался, то это меня возмутило до глубины души.

— Тираж отпечатан, какие могут быть повышения?

— Не хотите — не платите, мы вас предупредили.

— Это шантаж!

Трубку во Владивостоке бросили.

На другой день я вылетел во Владивосток.

В этот же день из Находки из нашего представительства в порту выехал туда же контейнеровоз.

В Артемове меня встретил Денис, бывший мой третий штурман, земляк, друг, ныне один из авторитетов Владивостока. Проблему я ему изложил еще в Магадане и на пути в город мы просто трепались о жизни.

— Страшно становится, — откровенничал Денис. — Страшно оттого, что в городе из-за двоевластия — ну, знаешь, война между Наздратенко и Черепковым, — вообще нет никакой власти. Громадный город, порт, сотни крупных заводов, более миллиона людей — форпост страны, блин, и без хозяина. Вот приедешь, посмотришь, что творится!

Но сначала мы посмотрели, что творится с нашим грузом. Контейнеровоз пришел чуть раньше и когда мы подъехали, его уже начали загружать.

В кабинет директора Денис зашел без стука. Раиса Ивановна, пожилая полная женщина, знал- я ее давно, поднялась нам навстречу и в глазах у нее был если и не страх, то тревога точно.
— Мы решили, не дожидаясь вас, начать погрузку, — заискивающим тоном сказала она. — Документы при вас.

Я отдал ей доверенность, она мне фактуру на получение справочника. Я мельком взглянул на нее и вернул.

— Не пойдет. В договоре такие цены не предусмотрены и со сроками вы нас подвели, придется переписывать. Со штрафными санкциями возиться я не собираюсь, давайте вернемся к договорным ценам.

Она поджала губы и вызвала бухгалтера. В течение пяти минут фактура была переписана, подписана и скреплена печатью. Все это время Денис молчал, рассматривая книги на стеллажах, но взгляд директора, как кролик за удавом, неотступно следовал за ним.

Когда мы уже распрощались и Денис вышел впереди меня, Раиса Ивановна прошипела:

— Вы бандит!

— А вы лучше, — огрызнулся я. — Думаете, мне удовольствие за три тысячи верст к вам лететь, разборки эти устраивать.

На том мы и расстались.

Контейнер закрыли, запломбировали и в тот же день он уехал в Находку и буквально через сутки его погрузили на попутный борт.

Денис, как гостеприимный хозяин, повез меня сначала на Матросский пляж, затем в ресторан "Амур", где мы с ним славно посидели. Пили немного, Денис был практически трезвенником, но японской кухне отдали должное.

— Власти в городе нет, — сетовал Денис. — Заметил, какая грязища в городе?

Я кивнул головой, почти у всех подъездов высились горы мусора. Над ними вились тучи мух, а вонь перебивала все остальные запахи.

— Коммунальщики уже месяц как бастуют, — пояснил он, — Так и до эпидемии недалеко. Полный бардак. Две головы друг с другом воюют, а заднице достается. По ночам автоматная стрельба как на фронте: то китайцы, то азеры, то наши с теми или с другими сцепятся.

— И кто берет?

— Наверное, все-таки китайцы. Их в городе уже не меньше ста тысяч, три рынка открыли, есть целые китайские кварталы. Внедрение этих граждан планируется и осуществляется, наверняка, на государственном уровне. Во всяком случае, для этого китайцу дается субсидия в размере шестидесяти тысяч долларов. А потом он привозит семью, как правило, человек десять-пятнадцать, а потом к ним присоединяются дальние и ближние родственники, а к тем еще. Словом, лет так через пять, если этот процесс не остановить — а останавливать, как видишь, его некому, вместо Владивостока получим Шанхай.

— Как твои дела?

— Нормально. Пока. Гоняю иномарки на материк — почти с каждым бортом из Японии везут, старые связи еще работают.

— Не посягают?

— Пытались, но мои партнеры в Москве ну очень солидные люди… враз порядок восстановили. Им со мной дело иметь надежней — давно знают, многим повязаны, да и родственничек там у меня в системе этой обретается.

Больше я его расспрашивать не стал. А он и не откровенничал. Что, в сущности, нас объединяло. Два года совместной работы на рыбацкой коробке… Вахты и подвах- ты… Шторма и туманы… Эхо молодости…

Во всяком случае, мне он помог крепко и я был ему за это благодарен.

— Да брось, — говаривал Денис. — Нынче я тебе, завтра ты мне.

Когда я прилетел в Магадан, контейнер был уже разгружен. Но заглянув в складскую ведомость, я ахнул. Недоставало три тысячи экземпляров. По самым скромным меркам тысяч на сто пятьдесят.

Контейнер принимал мой зам по коммерции Пильпук, а на склад оприходовала Манаева. Ее я знал плохо — работала она у нар всего ничего, а вот о заме мнение у меня сложилось давно — мимо того, что плохо лежит, не пройдет.

Помню, однажды он предложил нам с Дегтевой бизнес. Взял у нас по три тысячи для приобретения китайского товара — ручки, фломастеры, карандаши и прочая канцелярия. То, что продавалось, продал, прокрученные деньги и прибыль забрал в основном себе, а нам с бухгалтером в порядке расплаты оставил неликвиды.

Больше мы с ним связываться в плане личного бизнеса не рисковали.

…Я вызвал его к себе и попросил объяснений по поводу контейнера.

— Так столько там и было, — нагло воззрился он на меня.

При нем я набрал номер телефона транспортной прокуратуры и изложил суть дела.

— Пишите заявление, — сказал следователь. — Будем искать.

Мембрана в моем телефоне сильная и весь разговор Пильпук слушал.

— Знаешь, Михалыч, — сказал он, — Ты не торопись, мы сейчас еще раз пересчитаем, может и ошиблись.

Через два часа на моем столе лежала новая фактура и недостачи в ней как не бывало.

Я задумался.

Вариантов такого скорострельного решения проблемы могло быть только два. Либо справочники были спрятаны на складах для дальнейшей продажи налево либо их и сейчас там нет, а фактуру просто переделали, в надежде на то, что пересчитывать, проводить ревизию никто не будет.

Предположим, я такую ревизию проведу и тогда буду просто обязан принять меры, то есть посадить Пильпука в тюрьму.

Два года назад у моего зама умерла жена. Рак. Я знаю, как самоотверженно в течение многих лет боролся он за ее жизнь, знаю, куда уходили все деньги, заработанные им праведным и неправедным трудами. Почти вслед за нею от СПИДа умер его сын где-то в Алуште. И совсем недавно от второго брака у Пильпука родился сын, а ему под пятьдесят.

Выходит, Пильпук будет чалиться на нарах, сын расти сиротой — это в наше-то время! — а книги, первопричина всего — пылиться в дальнем углу склада, продать такой тираж мы все равно не сможем.

Я не люблю Пильпука, но еще больше я не люблю тюрьму и всякого рода насилие, включая и государственное.

Зам мое молчание истолковал правильно и на другое утро принес заявление "по собственному желанию…"

Сейчас он работает в какой-то солидной фирме, связанной с ценными бумагами, и при встречах мы здороваемся и расспрашиваем друг друга о делах.

Это жизнь.

В порядке погашения зарплаты я тут же издал приказ выделить по себестоимости сотрудникам по сто экземпляров и временно придержал сдачу тиража в магазины — чтобы мы успели сбыть книги. Свою долю по сорок рублей за штуку я продал через "Петит", благо директором там был — да и то формально — старый мой знакомый Святослав Яворский.

Зато Ольга поступила куда мудрее. Она уломала своего мужа приобрести справочники для областной Думы по цене сто рублей за экземпляр. Оправдательные документы выписали ей тоже через "Петит". Имелась также копия приказа о выделении справочников и копии приходного чека и счет-фактуры для Думы.

Все это я, понятное дело, и преподнес следователю.
Как со мной, так и я.

На другое же утро раздался телефонный звонок. Междугородка.

— Гад, сволочь! — истеричным голосом прокричала Ольга и бросила, понятно, трубку. Боялась, что я ей тоже что- нибудь скажу.

Связь между следствием, академиком и его женой была исключительно оперативной.

И тогда в первый раз я видел Борщева злым.

— Ты что, не мог посоветоваться, прежде чем топать к следаку. Ты что, не понимаешь, что тебя начали доставать и машина будет работать по полной программе с соблюдением всех бюрократических тонкостей. И единственный путь борьбы с нею — ее же оружие… Формальное соблюдение всех азов и запятых! Какое право он тебя допрашивал как обвиняемого, хотя ты вызван и предупрежден об этом как свидетель. А если и предъявят обвинение, то тебе надо закрыть рот и требовать адвоката, ясно?

Успокоился и сказал:

— Вернется из командировки Павленко Валера, возьмешь его адвокатом. Я с ним поговорю, да ты и сам его должен помнить — он в Провидении прокурором работал, сейчас на пенсии, подрабатывает в частной адвокатской конторе.

— У меня и денег на адвоката нет…

— Он не рвач, договоритесь.

На следующем нашем свидании Виктор Андреевич попросил написать подробную объяснительную, туманно намекнул, что в основном они прицепились к бухгалтеру, за ней след, оказывается еще с института тянется я отпустил меня с Богом. Позднее я узнал, что начальник следственного отдела УВД полковник Гусев дело прикрыл ввиду отсутствия состава преступления.

Однако история на этом не закончилась. Буквально через день мой работодатель, председатель областного комитета по имуществу Жандармов, жулик сбежавший от следствия в Благовещенске, вместе с Чесноковой Верой, курировавшей связи администрации с общественностью, приехали снимать меня с работы.

Собрали людей и Чеснокова огласила постановление вице-губернатора и приказ Жандармова о снятии меня с работы по 254 — й статье — за однократное грубое нарушение. По итогам все того же акта КРУ

В этом же постановлении было прямое предписание органам, теперь уже городской прокуратуры опять возбудить следствие.

И снова пошли допросы.

Но тут наконец подъехал и мой адвокат.

— Ничего не объясняй. — Настоял он.

— Почему… ведь вины моей нет. Свидетелей вполне достаточно и бумаги можно восстановить.

— Их можно восстановить, но так же можно и утерять. И свидетелей. Побеседует с ними доверительно опер и глядишь они от своих показаний быстренько откажутся. И на суде ты окажешься голенький.

Так мы и поступили. И следователь, накатав обвинительное заключение, передала его судье. Взяли с меня, как с заправского подследственного, подписку о невыезде.

И повис я между землей и небом, между честным человеком и преступником. Клеймо подследственного давило на меня в плане моральном, на издательство, хотя через две недели губернатор и отменил постановление своего зама, в финансовом — кому хочется связываться с фирмой, что под колпаком. А ходить и бить себя в грудь, вопия о своей невиновности, было противно.

Проба была достаточно жесткая и для моих приятелей. Увы, многих в тот момент я потерял. Скажу так — чем выше было положение, тем легче оказывалось предательство.

Но прошло какое-то время и я плюнул на свои интеллигентские терзания и с головой окунулся в работу. Умный человек, думалось мне, сам разберется, что к чему, а с дурака какой спрос.

К своему положению я почти привык, затишье меня устраивало.

Меня, но не моих "друзей".

Начались звонки.

Звонили поздно вечером, чтобы наверняка застать. Сын первый схватил трубку и недоуменно протянул:

— Тут какого-то козла спрашивают…

— Положи трубку, сынок, это хулиганье резвится.

Длинный звонок раздался снова. Я ответил.

— Ну ты, козел, мы тебя предупреждаем, будешь волну гнать…

И дикая циничная матерщина, поясняющая, что будет со мной и моей семьей в этом случае.

В диалог я с ним не вступал.

— Кто звонил? — встревоженно спросила жена.

— Да так, по работе, — как можно безразличнее ответил я.

— Не ври, я по твоему лицу вижу… И кстати, какой-то Идиот звонил и днем. Интересовался моим здоровьем и ребят. Чего они от тебя хотят?

— Не бери в голову, это мои проблемы.

— Твои, а пугают нас, — резюмировала Люда и надолго задумалась.

Борщев на мое сообщение отреагировал, на мой взгляд, неадекватно.

— Давно пора, — сказал он, как будто услышал долгожданную весть. — А то я уже забеспокоился, какую такую неординарную подлянку они выдумывают. А тут пугают, значит, ни на что решиться не могут.

— Пока, — подчеркнул я.

— Вся жизнь состоит из пока. Придется потерпеть. Телефон дома выключай, когда без надобности. Домашним твоим лишние стрессы ни к чему.

— А как с этим можно бороться? Есть же какая-то аппаратура — и прослушивающая, и фиксирующая. Может, поставить аппарат с определителем номеров.

— В Магадане это не проходит — не тот уровень связи. Да и не дураки же они — с автомата, скорее всего, звякают. А ставить тебя на прослушку пока тоже оснований нет. У нас такая аппаратура на вес золота.

Я внял его совету. Правда, телефон не отключил, а только вырубил звонок. Так что теперь он работал в одну сторону.

Когда мои знакомые стали жаловаться, что до меня не дозвониться, я шутил:

— Телефон я ставил не для вашего, а для своего удовольствия.

Затем, опять-таки по совету Саши приобрел автоответчик и вскоре телефонная осада прекратилась. Светиться на магнитофонной пленке не хотелось никому.

Звонки прекратились, но однажды старший пришел из школы раньше обычного и явно не в себе.

— А у нас Костю убило, — крикнул он прямо с порога, бросив на пол полиэтиленовый пакет с книгами. По традиции выпускников дипломат он уже на занятия не носил.

— Как это убило?

— Током.

На перемене они пошли покурить за трансформаторной будкой. Тут подъехала какая-то машина, из нее вылез монтер, открыл трансформаторную и потом крикнул:

— Ребята, помогите, подержите провод.

И протянул провод тому, кто стоял ближе — Ивану.

— Но ты же не знаешь Костю, он вечно вперед всех норовит и тут тоже — за провод схватил, он как бухнет и огонь, и Костя…

Неожиданно сын замолчал и заплакал. Пережитое дошло до него только сейчас.

Я не мешал ему. Пусть, легче станет. Потом, кое-как успокоившись, Иван продолжил:

— А монтер кричит — бежите быстрей, "скорую" вызывайте. Мы и побежали. А Костю уже не откачали.

— А монтер?

— А он уехал. Я когда бежал, заметил — он в машину сел и уехал.
— А монтер?

— А он уехал. Я когда бежал, заметил — он в машину сел и уехал.

Я торопливо оделся и пошел в школу, благо, находилась она через двор.

Там было уже милиционеров — не протолкаться. И в учительской, и в коридоре, и возле кабинета директора. Столько милиции в школе, только не в нашей, а в Омсук- чанской я видел пятнадцать лет назад, когда снежной лавиной накрыло сразу восемь девятиклассников и несчастные, обезумевшие от горя родители пришли убивать директора за то, что во время занятий он отпустил их без присмотра кататься с горы.

Я дождался, пока директор осталась одна, и зашел в кабинет.

Галина Николаевна сидела за столом, обхватив голову руками, и когда на мой голос она подняла лицо, в глазах у нее блеснули слезы.

— Вот, Валентин Михайлович, беда-то какая.

Я давно и достаточно хорошо знал Галину Николаевну. Она стала директором, когда мой сын пошел в первый класс. С тех пор прошло десять лет и так получилось, что заботы школы стали и моими заботами… Я участвовал в их мероприятиях, вел уроки по профессии, в последние трудные годы помогал чем мог — книгами, бумагой… Я видел, какой груз — и мужчина бы сломался — выпал на плечи этой симпатичной худенькой женщине. А тут еще это.

И я понял, что должен ей все рассказать.

— Галина Николаевна, это предназначалось Ване.

Она обдумала услышанное.

— А милиция склоняется к версии, что это месть… вы знаете, кто отец Кости?

Я смутно слышал, что бизнесмен.

— И не просто бизнесмен, он один из этих, как их сегодня называют — авторитетов. И говорят, что это разборки и что, скорее всего, попугать хотели, да переборщили. Боже мой, слышали бы вы, как он страшно орал на меня.

— Галина Николаевна! А вы бы не орали?!

Потом, успокаивая ее, Добавил:

— Если он бизнесмен, значит, голова на плечах есть. Сам поймет, откуда что. А вы тут ни при чем.

После разговора с директором я передумал идти в милицию — вряд ли они поверят мне, тем более у них уже есть; своя, устраивающая их версия.

На ней они и будут стоять.