"Город в законе". Валерий Фатеев.

ГЛАВА X

Бывали хуже времена, Но не было подлей.

Сын известного магаданского писателя Станислава Очкаса был убит прямо на службе, а служил он как никак в ФСБ и дежурил в гараже этого солидного и грозного некогда заведения. Официальная версия - самоубийство.
Я был на похоронах и слышал как причитала, прощаясь с сыном, мать. И слух мой резанула ее горькая жалоба:
- И сам ты, бедный, эту пулю искал. Потерянный отец, враз потерявший лоск и стать, мотался по комнате, не зная куда себя деть.
Мы обнялись и он шепнул мне...

- Какое самоубийство, Валя! Два выстрела было, два...
А сын другого моего коллеги был расстрелян среди белого дня у магазина "Универсам" автоматной очередью, как в тире. Говорили, бандитские разборки.
И тут начались взрывы. Первый грянул прямо у окна моего дома - взорвали кооперативный гараж. Было это теплым летним вечером, на крыше гаража обычно в это время резвились дети, рядом общежитие, через пять метров - остановка. Но жертв не было и спас людей, как ни странно, комиссар Катани. Да-да, в это время начиналась очередная серия "Спрута" и люди уже восседали у телевизоров. Они еще не знали, что проснулся наш родненький спрут - не спрут, но тоже не подарочек.
А потом пошло. Взрывали, как водится, машины, офисы конкурирующих фирм... взорвали даже фасад почтамта.
Но один случай стоит особняком...

Сереньким осенним днем в приемную мэрии вошел такой же серенький мужичок в толстой болоньевой куртке. Он осведомился у секретарши, на месте ли Дорофеев и терпеливо стал дожидаться своей очереди.
- Да не сможет он вас принять, - в который раз объясняла ему секретарша.
- Сможет,- бурчал, пряча глаза, посетитель.- Мне надо.

Что изменило его планы, неизвестно. Но, просидев почти полтора часа, - у мэра шло совещание - посетитель поднялся и вышел из приемной.
Он дошел до автобусной остановки "Цветы ", несколько раз нервно прошелся мимо жидкой группы ожидающих пассажиров и отдалился к зданию детского сада.
И тут рвануло. Да так, что по всей округе со звоном посыпались стекла, взрывной волной стоящих на остановке людей смело, как городки битой...
Когда воцарилась тишина и прошло смятение первых минут, кто-то поискал глазами странного мужичка в странно толстой куртке и не нашел... Его не было.
Нет, конечно, он был... На траве, на листьях, на стене ближнего дома... может быть, даже в воздухе, смешиваясь с дождевыми каплями, медленно опускался вниз.
- Там и собирать было совершенно нечего, - сказал мне потом один из оперативников. - Два полиэтиленовых пакета.
Но после того, как гранатные взрывы прогремели у подъезда горотдела милиции, авторитеты решили положить конец беспределу. Завязавшаяся ожесточенная борьба как между группировками, с одной стороны, так и между бандами и милицией, с другой, мешала серьезному бизнесу... В Магадане состоялся сход воров в законе.

Был он приурочен к очередному турниру Попенченко. Может быть, авторитеты хотели сочетать полезное с приятным, а может, и просто потому, что среди нынешних крутых немало и вчерашних спортсменов. Тем не менее сход состоялся, по городу был назначен смотрящий и в мутной клубящейся мгле криминального мира наметились какие-то очертания... В городе стало относительно спокойнее... если покоем можно назвать, когда каждый день либо погибают, либо исчезают без вести люди.
...Однажды у кассы администрации президента - пришлось мне просить друзей, чтобы устроили билет на Магадан - я встретил бывшего секретаря обкома Шайдурова.
- Сергей Афанасьевич,- удивился я,- вы в Магадан?

А удивился я тому, что знал - Шайдуров последнее время тяжело болел, у него нелады с памятью и что ему делать в Магадане, если работает старик в президентском общепите.
Но ретроспективная память у бывшего первого секретаря области оказалась прекрасной и он даже вспомнил меня, то есть не совсем меня, а тот эпизод, когда из-за моей статьи судили редакцию районной газеты.
- Не хватало еще, чтобы партийные газеты судили, -изрек тогда Шайдуров, и дело, как по мановению волшебной палочки, рассыпалось.
Как и всякий северянин, возвращался я с изрядным перегрузом, а денег было в обрез и, поколебавшись, я подошел к Шайдурову.
- Вы не против, если мой чемодан вместе с вашим проедет регистрацию.
Шайдуров был не против, но когда мы уже уселись в самолет и наши места оказались по соседству, он мне пожаловался:
- Какой-то мудак дал мне чемодан на регистрацию, а' что в нем - не сказал. Меня спрашивают, а я не знаю, что ответить.
Я благоразумно умолчал, что этим мудаком был я. Мы разговорились.
Выяснилось, что летел Шайдуров разыскивать своего сына. Вот уже год, как его не могли нигде - ни среди живых, ни среди мертвых - отыскать.
Краем уха я эту историю слышал.

Сын его был врачом. Пил безбожно. Развелся с женой и забичевал. И пропал. Милиция, КГБ — найти его не могли. И вот Шайдуров летел сам попросить губернатора помочь в этих поисках.
Я знаю, что и этот его визит был бесполезным.

Сына его нашел много позже один из следователей прокуратуры - Жуков. Зная образ жизни пропавшего, он правильно предположил, что искать его надо среди неопознанных трупов. Он поднял горы дел, вычленил из них кандидатов - по возрасту, по описаниям. Это была адская работа -мало кто знает, что в иной год таких неопознанных, особенно "подснежников" - трупы, обнаруженные по весне, - в Магадане набирается до ста и выше человек.
Опрашивая людей, знавших младшего Шайдурова, Жуков выяснил, что пропал тот вскоре после того, как продал квартиру. Либо убили из-за денег, либо "сгорел" от водки... Это дало ему примерное время исчезновения.
И он нашел его. Нет, Шайдурова не убили — он умер сам, спился на одной из бичевских хат.
Но для достоверного ответа необходимо было опознание. На эксгумацию прилетела мать и она сына опознала.
Вскоре после этого Сергей Афанасьевич умер.

-...Тогда же, на сходе, - рассказывал мне Устиныч, - и были приняты эти судьбоносные для города решения... идти во власть, разделить сферы влияния - кому золото, кому рыба, кому топливо, кому водка... Не знаю врут или нет, но были даже намечены кандидатуры для внедрения в городскую и областную администрации и думы, выделены громадные деньги для поддержки одних и дискредитации других кандидатов.
- Устиныч, откуда у тебя такие сведения? Какой воробышек тебе чирикает, как пишут детективисты?
- Старые связи, - польщено улыбнулся Устиныч. - И я стараюсь пользоваться всеми тремя источниками информации.
- То есть?

- Но это же азбучная истина. Официальная - газеты там, телевидение, радио. Народная - слухи, сплетни, разговоры и, наконец, забугорная. Сравниваю, так сказать, три к одному и вычленяю алгоритм.
- Конечно,- усмехнулся я,- времени у тебя достаточно.
- Ну это ты зря,- ничуть не обиделся сторож. - Голову тоже иметь надо.
- Сейчас тебе один из источников перекроют, - кивнул я на стопку газет и журналов.- Пенсии не хватит.
- В библиотеку пойду.
- А библиотеки тоже платными станут,— злорадствовал я. - Им жить не на что, даже книги продавать стали -ценнейшие раритеты...
- Быть не может!

- А я говорю. Сотрудники в суд подали - зарплаты, мол, нет. Судья решение принял. Пристав пришел - а что у вас, маму вашу, ценное есть. А что ценного в библиотеке, Устиныч, как ты думаешь?
- Да-а, - загоревал Устиныч, - и впрямь труба дело, если библиотеки распродавать будут. В войну, я слышал, люди умирали, а книги берегли.
- А сейчас и идет война, - подытожил я. - Третья мировая. На уничтожение нашего народа. Экономики. Культуры. Науки. И самое страшное - нравственности - ты посмотри как за десять лет этой гребаной перестройки народ одичал - будто не отцом-матерью рожденные, все что было святым в грязь втаптывают, что осуждалось — восхваляется. Свобода! Свобода чего?! Блуда. Блуда слова, мысли, совести.
- Заблудился народ,- вздохнул Устиныч.

- В каком смысле?- Неожиданное толкование меня позабавило: - Блуждать или блудить?
- И то и другое. Пришел Сусанин с родимым пятном на лбу...
Вот так мы славненько поговорили.
А жизнь бежала своим чередом. И в издательстве тоже. Мы вовсю добивали восьмитомник Кира Булычева, на подходе была первая книжка из задуманного нами трехтомника Олега Куваева и совсем было забыл о "Сыне Сатаны".

Заболела Люда Панова. Заболела русской популярной болезнью, которая именуется у нас запоем. Она и раньше маленько подливала, но мы как-то старались этого не замечать. Работник она была безотказный, человек простодушный, если сегодня проштрафилась - завтра втрое наверстает. А тут нет и нет, болеет, говорят.
Самое странное, что она не пришла даже за авансом, что по нынешним меркам дело неслыханное.
- Позвони домой,- попросил я кассиршу Раю Большакову.
Рая позвонила и через минуту с перекошенным лицом ворвалась ко мне в кабинет.
- Она умерла!

- Что?- не врубился я,- кто умер?
- Люда умерла!
- Да ты что, кто это тебе ляпнул?!
Я спешно набрал номер телефона Панова. Ответил ее муж Борис Борисович.
- Позовите Люду, Борис Борисович!
- Ее нет!- Пьяным голосом ответил он.
- А где она?
- Умерла.
- Когда?- все еще не веря допытывался я.
- Давно, неделю назад.
- Так она в морге?
- Нет, дома...

Поняв, что от него толку не добиться, я бросил трубку.
- Рая, бери еще кого-нибудь с собой и срочно к ней домой. Что-то там случилось.
Вместе с бухгалтером они пулей умчались на Кольцевую, где тогда жила техред.
Вернулись они только часа через два и все это время я места себе не находил. Пытался звонить Пановым, но номер не отвечал.
Еще не услышав от них ни слова, я понял - случилось страшное. Настолько, что даже наша сдержанная, как это и полагается представителям этой профессии, бухгалтерша рыдала в голос.
Рая с трудом, настолько она была потрясена, рассказала следующее.
...Уже на лестничной площадке они поняли недоброе: тяжелый трупный запах просачивался из-под двери. На звонок долго никто не отвечал. Затем прошаркали неуверенные шаги и безумно пьяный Борис Борисович долго возился с запорами. Когда он открыл, они едва не попадали в обморок. Рая, как наиболее храбрая, кинулась в первую очередь к окнам, расшторила их и открыла форточки.
- Где Люда?- Тряханула она качающегося с бессмысленным выражением мужика.
- Там... - Он показал в направлении спальни.

Рая кинулась в спальню и не могла удержаться от крика. Раздувшейся глыбой - она и при жизни-то была ой-ой Люда лежала поперек кровати, а под боком у нее - мертвая ли, живая ли - семилетняя ее дочка Оля. Женщины не растерялись, пока одна вызывала "скорую", вторая пыталась оказать помощь девочке - та еще дышала.
Подъехала "скорая", за ней милиция. Олю увезли в со-матику - тяжелое трупное отравление, ее маму в морг...
Выяснилось, что умерла наша техред почти неделю назад. И все это время, прижавшись к разлагающемуся телу матери, спала с ней девочка.
Почему Борис Борисович не вызвал "скорую"? Не может быть человек настолько пьян, чтобы не понять, что рядом с ним труп! А ребенок!
Косвенно на этот вопрос мне ответил патологоанатом:
- На теле умершей было множество ушибов и синяков. Но состояние трупа - неделя, представьте себе,- не дает достаточных оснований утверждать их происхождение.
- Да, неглупый мужик...

- Сволочь... чтобы скрыть следы, он даже ребенком готов был пожертвовать! Три дня откачивали.
Через два дня после похорон Борис Борисович явился за зарплатой жены.
Я отказал ему и написал письмо в городскую администрацию с просьбой решить вопрос о попечительстве над дочерью Люды.
Ответа я не получил.
Борис Борисович подал в суд, в прокуратуру, написал жалобы во все мыслимые и немыслимые инстанции. А с целью ускорения вопроса регулярно звонил мне с угрозами разобраться... найдутся, мол, ребята!
Но мне и так было страшно!

Еще на кладбище подошел ко мне Слава Пыжов и как-то странно на меня посмотрел. Когда закончилась печальная церемония и я решил один пройти по кладбищу, где уже много знакомых ждут не дождутся меня, он присоединился. У могилы Виктора Николенко мы задержались.

Поэзия Николенко - особая, мало пока кому известная страничка в русской литературе. Есть поэты - вулканы, водопады, ураганы... Его стихи - огонек свечи, почти неслышное бормотание лесного ручья, слабое дуновение ветерка... Писал он мало, жил трудно, умер в одиночестве... Хоронило его человек пять и я хорошо помню тот промороженный день и то состояние духа, которое мной тогда овладело. К сожалению, дожив до полтинника, человек уже приобретает печальный опыт прощаний с друзьями и близкими, ему знакома атмосфера отчаяния, торя, безвозвратной потери. На похоронах Виктора этого не было - было ощущение примирения с природой, с миром, ощущение долгожданного покоя и отдыха. Как будто сама его душа - он был очень добрый и миролюбивый человек - в этот миг снизошла до нас и утешила среди этой юдоли.
Но говорили мы с Пыжовым не о Николенко.

- Три смерти за полгода,- сказал Пыжов.- Тебе не кажется это странным.
- Три с половиной,- сказал я. Мы думали об одном и том же.
Слава Пыжов за последние несколько лет здорово и во многом необъяснимо для меня изменился. Я помню его журналистом молодежки, талантливым литератором, влюбленным в жизнь и в красивых женщин парнем. Очень мягким, тактичным и неукротимым там, где это касалось справедливости... Ради нее он шел в любой бой - с хулиганом ли, с системой ли. По пятам за ним шла слава бесстрашного журналиста, к нему обращались в случаях, когда уже не к кому. Он и сейчас работал журналистом, но писал в основном на темы религиозные. Он закончил Духовную академию, преподавал в воскресной школе. И о чем не заговори с ним обязательно перейдет на божественное. Помню, на отчетно-выборной конференции журналистов при обсуждении его кандидатуры как делегата на Российскую конференцию, один из коллег назвал его узколобым фанатиком. Но он таковым не был - я только догадывался, какая громадная мучительная работа творилась в его душе и я едва ли подозревал в результате каких страданий и сомнений, бессонных ночей и тяжелых дней пришел он к своему выбору, пришел к Богу. Уж Пыжов-то не подсвечник, и я знаю, что независимо от последних событий, исход был бы тот же... они, может быть, только ускорили процесс.

- Хотя искусить дух Господень по Симону-волхву и по Анании и Сапфире, яко пес возвращался на круги своя и на блевотины своя... да будут дни его малы и злы, и молитва его будет во грех и диавол да станет в десных его и изыдет осужден в роде едином. Да погибнет имя его, да истребится от земли память его. И да приидет проклятство и анафема его не точию сугубо и трегубо, но многогубо!
Да будет ему Каиново трясение, Гиезево прокажение, Иудино удавление, Симона-волхва погибель, Ариево трес-новение, Анании и Сапфири внезапное издохновение, да будет отлучен и анафемствован и по смерти не прощен, и тело его не рассыплется, и земля его да не приимет, и да будет часть его в геене вечной и мучен будет день и нощь...

- Это что? - спросил я у Славы, когда он замолчал. -На молитву не похоже.
- Это анафема,- тихо ответил он. И очень серьезно добавил:
- Я знаю, что книга "Сын Сатаны" проклята.
- Как это... проклята. Она же не человек.
- Зато делали ее люди.

- За что же их, они делали свою работу?
- Это плохая работа... плохая книга.
- И кто же их... проклял?
Этот вопрос остался без ответа. Сам, мол, понимаешь.
- А Люда-то при чем? Она просто технический редактор, она выполняла свои обязанности... по приказу.
- Фашистских генералов за что в Нюрнберге судили? Они ведь тоже приказы выполняли. И судили их за отождествление с приказом.
- Нуты сравнил...
- Разговор, похоже, зашел в тупик.
Будь это кто-то другой, я бы просто улыбнулся. Но в данный момент мне было не до смеха.
- И... что же делать? Отнести книгу в церковь, снять проклятие?
- Нет, ее надо уничтожить.
- Как ты это представляешь - двадцать тысяч тираж, пятерка - штука. В особо крупных размерах...
- Не знаю - тебе решать. Она еще тебе аукнется. Вот тут-то я разозлился:
- Слава, я уважаю твои взгляды. Это твое личное дело -вера. Но меня всегда бесит, когда только на том основании, что люди что-то прочитали или услышали, или к чему-то приобщились, они начинают вещать и пророчествовать от имени Бога! Но ты же грамотный в этом отношении человек, ты помнишь, что сказано в Библии. Не буду ссылаться на книги, это твоя епархия, но вспомни ...и будут пророчествовать от имени моего лжепророки.
- Второзаконие, глава тринадцатая, - автоматически заметил Слава. - И все равно, подумай.
Вдалеке загудел клаксон. Нас уже ждали.