"Город в законе". Валерий Фатеев.

ГЛАВА V
Хотим как лучше, а получается как всегда.
Из народного юмора
Плавбаза "Феликс Кон" возвращалась с осенней пути¬ны в родной порт.
Это было громадное судно старой, еще конца семиде¬сятых годов, польской постройки. Длина его достигала ста шестидесяти четырех метров, а полное водоизмещение со¬ставляло почти двадцать тысяч тонн.
Рассчитанная на тогдашние рыбные запасы и соответ¬ствующие объемы переработки плавбаза в лучшие годы имела экипаж до трехсот человек и была главной кормили¬цей Магаданрыбпрома. Но вместе с рыбой ушла и ее сла¬ва. Усилиями браконьеров всего мира, черпавшими из Охот¬ского моря как из собственного Садка, стадо минтая было подорвано и с добычей вполне справлялись сто обработчи-ков, а половина оборудования была законсервирована за не¬надобностью.
Судно становилось низкорентабельным, но тем не ме¬нее еще приносило доход.
И сейчас в трюмах плавбазы находилось более ста тонн сельди, но в порт капитан заходил не затем, чтобы ее сдать, а чтобы подготовиться к основной - минтаевой путине.
Комсостав срочно оформлял заявки на оборудование, горючее, продовольствие, хотя и все знали, что получит "Феликс Кон" самый мизер-то, без чего просто нельзя вый¬ти в море.
А экипаж готовился к берегу. В каютах гремела музы¬ка, в который раз перебирались вещи. Свободные от вахты отсыпались.

Последние мили их сопровождал крепкий шторм и хотя в бухте волнение было меньше, качало ощутимо.
По курсу уже твердели очертания причалов торгового порта, когда в рубке раздалось:
- ЦПУ - мостику. Перегрев двигателя.
В машине была вахта пятого механика.
- Ну прими меры, - лениво отозвались сверху. - Мы сейчас на рейд станем.
Причина повышения температуры для пятого механика Стебловского была ясна. Почти сутки шли по шуге и филь¬тры кингстонов забились. Надо их прочистить и все дела.
Правда, кингстоны находились в заведовании второго механика, но стоит ли из-за такой мелочи его беспокоить. У него сейчас и так хлопот полон рот.
Стебловский отдал команду и кингстон закрыли. Он сам проверил задвижку - она была закрыта направо до упора.
Тяжелая, килограммов под тридцать чугунная крышка фильтра подавалась медленно - гайки прикипели. Но когда их сорвали с места, раздался громкий хлопок, крышка как бумажная взлетела вверх и в машинное отделение ударил мощный фонтан воды.
Ввиду своей малоопытности пятый не учел, что этот кингстон был левого вращения и закрывался, естественно, налево. И сейчас в полностью распахнутую пасть кингсто¬на диаметром почти полметра под давлением в десятки ат¬мосфер ударила забортная вода.
Потом посчитали, что в час в машинное отделение по¬ступало до тысячи тонн воды.
Через пятнадцать минут судно было обесточено, а ма¬шинное отделение затоплено. Капитан принял решение для спасения плавбазы выброситься на отмель. Два портовых буксира подхватили его под усы и, врезавшись килем в дно, судно тяжело завалилось на левый борт.
Морская история "Феликса Кона" на этом была закры¬та.
Но завязалась другая - детективная.
На борту поверженного гиганта находилось свыше ты¬сячи тонн соляры и мазута, аммиак. Нагаевской бухте гро¬зила экологическая катастрофа. От удара в корпусе появи¬лись многочисленные мелкие трещины и горючка медлен¬но дренировала в море. Волны окрасились фиолетовыми пятнами.
При городской администрации был создан штаб по спа¬сению судна и предотвращению загрязнения акватории бух¬ты. Возглавил его один из замов мэра.
Требовалось прежде всего очистить судно от аммиака, откатать горючее.
Камчатские спасатели заломили за спасение плавбазы почти полмиллиона долларов. Их коллеги из Владивостока в два раза больше. Как будто дело происходило в чужих водах... государство, как всегда в таких случаях, хранило гордое молчание. Спасение утопающих - дело рук самих утопающих.
Магаданский предприниматель Репьев взялся за эту проблему. Он был патриот и согласился спасти судно по¬чти "задаром" - за само судно. Не затрудняясь расчетами и подсчетами, он нанял водолазов, те закрыли кингстон. От¬катали воду и... судно, покачавшись, встало на киль.
Все действия Репьева были авантюрой, но авантюрой удачной. В девяноста случаях из ста эта операция должна была закончиться оверкилем...
Плавбазу продали на металлолом и вся выручка пошла спасателям. По подсчетам специалистов это более десяти тысяч тонн черного металла, сотни тонн меди, алюминия, олова и цинка. И еще около тысячи тонн горючки и мазута. Миллионные суммы в долларах, разумеется. Из них рыба¬ки не получили ни копейки. Городской бюджет тоже.
А потеря последней плавбазы поставила предприятие на грань банкротства. Имущество его пошло с молотка, суда разобрали частные фирмы, а рыбаки остались без работы, зато задолженность по зарплате им была почти трехлетней.
Устиныч как в воду глядел.
Молодой, еще не обломавший рога, следователь транс¬портной прокуратуры Синцов ретиво взялся за дело - ему казалось, что все лежит на поверхности. Были опрошены десятки свидетелей, перелопачены килограммы докумен¬тов, до обвинительного заключения оставались считанные шаги.
Они - эти шаги - так и остались несделанными. Свиде¬тели разъехались, Синцов уволился из органов, хотя ранее никогда намерения такового не выказывал, а даже наобо¬рот. Судьба нарытых им материалов осталась неизвестной.
Вдобавок ко всему главный обвиняемый - пятый меха¬ник - был выпущен под залог и... тоже пропал. Единствен¬ное, что установил розыск, это тот факт, что из города он не выезжал.
По показаниям его жены, вечером за ним кто-то заехал, он вышел в шлепанцах потолковать и... Наверное, уже и шлепанцы сгнили.
И правда о кингстоне давно уже переплавилась в японских печах.

ГЛАВА VI
Любите живопись, поэты!
Лишь ей, единственной, дано Души тончайшие приметы Переносить на полотно.
Профессиональная память художника была моей по¬следней надеждой. За день до встречи с ним у меня была другая. Я все-таки собрался с духом и решился пойти к Сергеевым. Надо было принимать какое-то решение, а для этого убедиться в правильности своих догадок.
Сергея Александровича я едва узнал, настолько он по¬худел и вообще изменился. Глаза ввалились, грязно-седая щетина покрывала впалые щеки. Дышал хозяин часто и тя¬жело, как загнанный кобель. Приход мой его не столько об¬радовал, сколько встревожил.
- Как ты?
- Догниваю,- выдохнул он, - В жизнь бы об этом не по¬думал!
В этом не "подумал" для него звучало очень многое. Времена, когда молодой и здоровый каждую неделю бегал он на свидания из райцентра в леспромхозовский поселок за сорок километров к своей Даше, день когда дали ему орден - первому из строителей Теньки и самому молодо¬му, тогда я и познакомился с ним - очерк писал - день, когда родился у него сын и весь поселок гулял на крести¬нах. И черный провал после нелепой смерти жены и вся остальная жизнь, как крутой спуск с Расковского перевала без тормозов...
- Ну, чего ты раньше времени себя хоронишь, неужели так все безнадежно - есть же институты, врачи, лекарства...
- Все есть, Валя... да не про нашу честь. Таких денег на операцию я никогда не найду да и скажу по честному, не стою. Даже если бы нашелся какой доброхот и дал мне их- я бы их сыну оставил, ему сейчас, ох, как будет нелегко.
- Молодой, выдюжит, чего ты про него. Да и сам, мо¬жет, еще внуков нянчить у него будешь.
Хозяин только усмехнулся.
Я помолчал. Еще в прихожей, среди груды сброшенной в кучу одежды - у сына были в гостях кореша - я увидел знакомые пуховик и норковую шапку. Так что все стало на свои места.
- Давай, Сереж, может, еще увидимся. И вот что - ка¬кие лекарства нужны - ты запиши сейчас, я тебе принесу... Денег у меня больших нет, а насчет этой чепухи - с меди¬ками я дружу.
А в прихожей, стиснув мою ладонь горячими влажны¬ми руками, он неожиданно сказал:
- Ты ведь не за этим приходил, Валь... Ты ведь на сына хотел посмотреть, а?
Ни соврать, ни сказать правды я не мог.
- Это не он, успокойся.
- Нет, я хочу знать - он в комнате с ребятами - пройди. Ты же ведь на него не посмотрел!
- А это что, - я показал на большую цветную фотогра¬фию. Сфотографировался его сын, наверное, когда вы¬пускные сдал. - Посмотрел. Не он! Родинка меня сбила. Но там была не родинка, а целый пятак, да еще фиолето¬вый. Так что успокойся, Сереж.
Мы так и расстались. Потом я узнал, что старые тень- кинцы собрали-таки деньги ему на операцию и он уехал в Москву. Операция была неудачной...
Сын его живет там же, на старой квартире. Так что ча¬стенько я встречаю его то в компании ребят, то с девушкой. В последнее время больше с девушкой. Меня он не узнает, я его стараюсь тоже. Наверное, так для нас обоих лучше...
Борщов, когда я рассказал ему о своих поисках и наход¬ках, только улыбнулся...
- Все-таки ты за свое. Пустой номер. Даже если ты и найдешь кого-то похожего, ничего никогда не докажешь. Особенно в том случае, если это действительно будет зло¬дей, понимашь.
Последнее слово он под Ельцина произнес. Не любит его Борщов. Анекдоты рассказывает, телевизор выключа¬ет, когда он народ, понимашь, поздравляет. Нехорошо так полковнику милиции себя вести, а вдруг какая сволочь, то бишь честный гражданин, стучать начнет.
- Проходили,- махнул рукой полковник,- Им сейчас ни стук, ни гром не поможет. А на молнию силы у народа нет.
Но рисунок Бычкова он у меня забрал. Сказал, что по¬пробует по своим каналам.
Острота первых послебольничных дней прошла. Я втя¬нулся в работу - рукописи, авторы, финансы. Месяц проле¬тел мигом, и я вдруг поймал себя на мысли, что спать стал как младенец, ем за двоих и однажды... забыл свою трость и больше уже не брал ее.
- А куда ты по ночам ходишь?- Вдруг ни с того ни с сего сказала мне жена.- Гуляешь?
- Окстись!- Опешил я,- Сплю я.
- Нет, Валь, я серьезно. Я уже раза три замечаю - ты встаешь, ноги в валенки, полушубок накинешь и на улицу. Спросишь тебя, ты что-то буркнешь...
- Может, Роки поднимает.
- Наоборот, ты его будишь.
Она помолчала, а потом добавила:
- Может, стоит к врачу показаться.
- Да брось ты, пройдет, - отмахнулся я.
Сама мысль о врачах и о больнице казалась мне издева¬тельской.
А на дворе подоспел февраль, и для меня это значит много - конец зимы.
Для кого как, а мне самые тяжелые месяцы на Колыме - январь и декабрь. Холодно, сумрачно, солнца почти не ви¬дишь.Так, яичным желтком на минуту повисит над Марче- канской сопкой и опять темнота. В квартирах как на улице. Калориферы не спасают, улицу не обогреешь. Да еще свет повадились выключать, а современному горожанину без энергии - медленная смерть.
Но вот постепенно, потихоньку начинает прибавляться день. И в конце января узкая розовая полоска робко брез¬жит на востоке в ту самую минуту, когда я выхожу гулять с Роки. Часы природы начинают укладываться в мой жизнен¬ный ритм. И морозы слабеют, и люди уже не трусцой бегут по своим делам, а даже как бы прогуливаясь...
А в этот субботний день еще и снежок выпал. Я решил купить газеты и стал одеваться. Роки, почуяв прогулку, ра¬достно повизгивая, запрыгал вокруг.
Маршрут наш обычен. Идем с ним к парку "соматики". Пометив все свои заповедные места, причем ногу мой до¬берман задирает выше головы - и как ему это удается - кобель с радостным лаем помчался между лиственниц. За это время он хорошо подрос, раздался в груди и смотрелся внушительно... Во всяком случае, прохожие приостанавли¬вались, когда он, играясь, подскакивал к ним. Они не зна¬ли, что по характеру Роки был самый настоящий добряк, несмотря на грозный вид.
- Валя!
Странно, как я не заметил Ларису. Обычно в любой сутолоке и толпе я первым выглядывал ее волейбольную фигурку.
- Извини, задумался. Как ты?
- Я-то ничего, а вот ты не звонишь, не заходишь... Как твоя нога?
- Спасибо, все уже в норме.
Разговаривая, она взяла меня под руку, и меня, как и раньше, взволновал запах ее духов и блеск ее глаз и тепло ее пальцев. И пес кругами носился вокруг, и мы шли куда- то, пока я не понял, что идем мы к ее дому.
Странно, но в ее маленькой однокомнатной квартире было тепло. Я с удовольствием разделся, а Роки с ворчани¬ем принялся грызть кость в прихожей.
И Лариса меня поцеловала. И не только.
- Обожди, - отбивался я, - а сын.
- Он в школе, до часу.
- А собака?
- Ей не до нас.
Правда, беспокоил меня не сын и не собака, а больше я сам. Но только до той секунды, когда ощутил под пальцами ее гладкую кожу и ее мягкие губы коснулись моей груди.
Потом она обнаженная сидела на кровати, перебирая мои волосы и говорила, говорила, а я в полудреме слушал ее, пока не почувствал как я сам и все остальное во мне стало неумолимо просыпаться и желать.
- Если ты и изменился, - сказала она в конце нашего праздника плоти, - то в лучшую сторону. Ты стал Оолее сдержанным, мне это нравится.
Я только вздохнул. А дальше? Сколько может это про¬должаться... Не могу я на ней жениться. Лариса полагает, что я не ухожу от жены из жалости, но я-то знаю, что это далеко не вся правда, а правды не сказать вслух - любишь, а по чужим постелям шастаешь...
Впрочем, каждому дню хватит своей заботы. Разберемся.
Мне иногда бывает страшно за легкий лёт наших мыс¬лей. Ну откуда мне, человеку грешному, предвидеть что со мной сбудется... Откуда? И ведь прекрасно понимаю, что все это чушь собачья - планировать и предсказывать - все- таки каждый год и месяц и день с маниакальной настойчи¬востью заводим календари и ежедневники и записываем в них кому позвонить, что сделать и что сказать. Этим мы приносим как бы жертву будущему, умоляя его, в соответ¬ствии с нашими планами принять их и, хоть в какой-то мере, исполнить.
Древлянин во мне живуч и чтобы там я ни делал, в са¬мые ответственные минуты ни говорил или ни писал, оста¬юсь в глубине души язычником.
Лариса работает учительницей. И не просто учитель¬ницей - в методическом кабинете составляет программы и указания для всех школ Магадана и области. Очень умные рекомендации и программы, смею вас заверить, потому что с ними она не одна бьется, но и весь методический каби¬нет, а руководит им Тамара Федоровна Леонтьева... да, да, та самая, жена писателя и ученого Владилена Леонтьева. И, кстати, она догадывается о наших отношениях с Лари¬сой, но мудро молчит, представляя делать вывод самой жиз¬ни...
Не по сегодняшней должности своей и не потому, что жена моя врач, но больше всего меня всегда привлекала и привлекает жизнь именно этих людей - учителей и меди¬ков.
Теоретически и эмоционально - Это понятно.
"Учитель - перед именем твоим..."
Не навреди - клятва Гиппократа...
И то и другое относится к человеку, то есть и ко мне.
Себя я не знаю, но коли я любознателен, то и начинать надо с себя.
Разве каждый из нас в бессонную ли ночь, в бесстраст¬ный ли день не судил себя или хотя бы не пытался понять...
Кто я есть?
Или - как я дошел до жизни такой?
А вот так и дошел... ножками.

Тут, наверное, надо подправить - "под давлением в десятки атмосфер ударила забортная вода". Судно не подводная лодка, "десятки атмосфер" забортной воды не получатся. (1 атм - грубо глубина в 10 метров)
Андрей..это авторская гипербола г-на Фатеева...
Позволю каламбур- Править не имею права...:)