"Город в законе". Валерий Фатеев.

ГЛАВА III

Друзьям своим, безвременно ушедшим,
Успевшим много - больше не успевшим.
Кого во снах я трепетно зову
Вы умерли, а я еще живу...

При Дунаеве я своих чувств не показал, но, когда остался один, долго листал книгу и грустные тревожащие воспоминания теснились в голове. Этой книжке был бы рад Володя Паршин, бывший главный редактор, по большому счету, будущий директор издательства. Это была его идея — поселить под одной крышей два добротных романа, где мистика и детектив и хорошая философия несомненно привлекли бы к себе внимание взыскательного читателя. Но день, когда он подписал документы на издание "Сына Сатаны", стал для него трагическим...

Тогда я работал в "Петите" - малом издательском предприятии. Дела у меня шли неплохо, мы издавали не только книги, но и фотообои, дававшие солидную выручку, не гнушались рекламными кампаниями, причем составление текстов и программ в основном брали на себя, выручая таким образом своих многочисленных клиентов, знавших, что им хотелось, но не умевшим как... Одному кандидату в районную думу мы вложили такие глобальные проблемы в его программу, как всемирное разоружение, борьба с наркомафией и защита озонового слоя над Антарктидой. И к нашему громадному изумлению он прошел на ура - масштабы народ наш уважает и масштабные личности тоже.

После работы я зашел в Союз писателей. По крутой Деревянной лестнице, с которой в разные времена и с разной периодичностью скатывались известные и малоизвестные труженики пера, поднялся к Толе Шмелеву. Окутанный сигаретным дымом, Толя сидел за громадным деревянным столом, оставшимся еще со времен Дальстроя. Ошую его возвышалась на шесте деревянная скульптура северной совы, с иронической мудростью глядевшей на стенку с портретами магаданских писателей. Тех, кто помоложе или не так давно умер, я знал достаточно хорошо. С особым чувством всматривался я в лица Владилена Леонтьева и Альберта Мифтахутдинова. Леонтьев был моим учителем, прекрасным человеком и еще до конца не оцененным ученым-этнографом. Писательство составляло для него только часть -и, наверное, не самую главную его жизни. И можно было только предполагать, чтобы он выдал, какие книги, займись ими он в полную силу...

Открытым и грустным взглядом смотрел на меня с портрета Альберт Валеевич. Он умер, едва перевалив пятидесятилетний рубеж. Мне нравились его книги, его герои, добрые, веселые, бесхитростные души. Последнее время мы жили на одной улице и так как оба любили шахматы, нередко встречались, чаще всего у меня. Когда Люда первый раз увидела его, она сказала мне потом:

- А ты знаешь, похоже, у него больное сердце.
Она угадала. Хотя в болячках своих Мифта, как называли его друзья, не признавался никогда. Но те, кто внимательно перечитает его рассказы, найдет в них и эту боль сердца.
Умер Альберт Валеевич в Москве, на квартире у сына, которого в тот день, к несчастью, не оказалось рядом... никого не оказалось, и я с ужасом представляю его последние минуты.
В Магадан прислали урну с его прахом.

Услышав мои шаги, секретарь писательской организации Анатолий Шмелев поднял голову и улыбнулся:
- А, бизнесмен! Привет-привет!

У него было хорошее настроение, у меня тоже и мы решили его еще улучшить, тем более что впереди маячили выходные дни.

А тут подоспел и Володя Паршин. Дорога его из издательства домой лежала мимо ДК "Строитель" и он частенько забегал на огонек. Это почти в буквальном смысле. Вечером ярко освещенные окна угловой писательской комнаты были видны от магазина "Цветы", а когда сгорел двухэтажный флигель пожарников, то и с более дальнего расстояния.

И Шмелев, и Паршин были яростными спорщиками. Паршин нервный, горячий, не стеснялся в выражениях, а более рассудительный и хладнокровный Шмелев, похоже, нарочно заводил его. Причиной спора мог быть любой предмет, от моды на женское белье до эстетики Ренессанса, но все-таки чаще всего ею служили дела издательские. Шмелев, и во многом справедливо, критиковал издательство, не стесняясь в выражениях...

- Да вы там трутни. Собрались двадцать пять человек, сидите, ни хрена не делаете, наши книги не печатаете, а всякую галиматью, вроде особенностей социалистического соревнования на Северо-Востоке, издаете.
Обычно поначалу Паршин отбивался вяло, но завести его было нетрудно и уже после первых рюмок спор переходил на крик... Но в этот раз...

- Да чтоб ты сдох! - не найдя видно других аргументов, выдал он Шмелеву.
- Володь, ну ты чего,— пытался я его урезонить.- Нехорошо же так - смерти желать.
- Ничего, он понарошку, - успокоил меня Анатолий, но выпив еще рюмку, я заспешил домой. Надоели! Еще не хватало мне в их разборки встревать.

Ранним утром меня разбудил телефонный звонок. Звонил Анатолий.
- Вы что, еще гужуете! - изумился я.

- Да, гужуем, - ответил он и твердо заявил: - И ты нам в этом поможешь.
Помочь в такой ситуации - дело святое, по себе знаю.. Взял такси и отвез им пару пузырей.
Утром в понедельник, пробегая мимо "Строителя", я вспомнил, что оставил на столе у Шмелева нужную мне бумагу, кажется, письмо в архитектуру о выделений писательской организации участка в районе Кедрового ключа под базу отдыха - была тогда у Анатолия такая задумка и он просил меня помочь.
Я подошел к вахтерше за ключом, но она мне сказала, что ключи на выходные писатели не сдавали и там кто-то есть.

Недоумевая и одновременно изумляясь - неужели еще пьют — я поднялся наверх.
...Паршин сидел на полу, спиной опираясь на диван, и молча смотрел на меня.
- Что с тобой, Володя? - но он ничего не ответил и только по его страдающим трезвым глазам я понял, что дело неладно.

Я позвонил другу, врачу "Скорой помощи" Виталию Приходько, коротко растолковал ему ситуацию. Тот посоветовал:

- Попробуй согнуть ему правую руку или ногу. Я попробовал - ничего не получалось.
- Срочно вызывай "скорую", похоже, инсульт.
И больше того прежнего Володю, поэта и спорщика и в целом хорошего человека, я не увидел. Инсульт оказался очень тяжелым, каким-то каскадным и обширным, то есть, как я понял, приступы шли волнами и будь возле него кто-то, помощь могла бы прийти своевременно.

Как тут не вспомнить горькую поговорку "Каждый погибает в одиночку". Его жена Ольга, хрупкая миловидная женщина, которую он любил и боготворил, даже работать не разрешал, что по нашим меркам было непривычным, четыре тяжелых года боролась за него, пыталась выходить, восстановить речь, движения, но болезнь прогрессировала и осложнилась на последнем году раком горла... так что умер он в страшных муках.
От стихов его в памяти у меня осталась одна строчка... "Этот странный шестигранный Магадан". Почему шестигранный? Может быть, потому что металлические плитки, которыми был покрыт .троту ар по улице Ленина, как раз и представляли собой шестигранники...

Или потому, что с материка подходили к городу три дороги - Колымская, Ольская и Арманская трассы, а с моря драгоценными оправами замыкали его три бухты - Гертнера, Светлая и Нагаевская.

А в принципе, это не так уж и мало - одна строчка. У меня одна, у второго одна-две, так и живут его стихи в нашей памяти и живет с ними он. Вот Анатолий - по классу куда вроде бы значительней, хотя для поэзии всякие классы и авторитеты вещь достаточно скользкая. Пишет он просто прекрасно - и мысль, и чувство, и юмор. Как он сам выражается, мастер может все... А поди ж ты - ни одной строчки его прекрасных стихов я не помню...

...Я пролистал книгу. Хорошая бумага, печать, если бы не этот рисунок. Чем дольше я смотрел на обложку, тем больше охватывало меня странное беспокойное чувство. Есть, наверное, вещи в мире, на которые нельзя смотреть подолгу и нельзя смотреть совсем. Душа не принимает, а ведь как раз-то глаза — зеркало души.
И еще я упорно отмахивался от мысли, что и этот рисунок напоминает мне лицо моего злодея, мои кошмары. Это уже становилось похожим на манию.

Время уже давно перевалило за полночь, все в доме спали, но меня даже снотворное не брало. Я подошел к окну и вгляделся в контуры ночного города.

Мой дом, "хрущевка", был построен еще в начале семидесятых по старому проекту и в угловых комнатах было по два окна. Потом строители спохватились и серии такой больше не повторяли, ну, а мне моя квартира этим самым наличием двух окон очень нравилась еще и потому, что выходили они на южную сторону. Летом было светло и тепло, а зимой все зависело от того как топили и какой силы были морозы. Сейчас за окнами, несмотря на март, трещал тридцатиградусный мороз, батареи еле-еле дышали, крыши и стены окружающих домов парили, через вентиляционные системы, разбитые двери, незаделанные окна, отдавая наружу остатки тепла.

В доме напротив кое-где светились окна и у меня возникло ощущение, что в одном из них кто-то смотрит в мою сторону. Я открыл ящик письменного стола и взял мощный морской бинокль - его вместе с ракетницей подарили мне, когда я уходил с моря.

Я поднес бинокль к глазам и навел резкость. И в Тот момент, когда лицо смотревшего из окна человека приблизилось на расстояние вытянутой руки, он медленно повернулся и пошел в глубину комнаты.
Я лег в постель и встревоженная моим отсутствием жена спросонья потянулась ко мне. Теплые ласковые руки обняли мою шею и запах родного -тела окутал меня как вуаль...
-Ты хочешь? - шепнула она.
Я промолчал. Я совершенно ничего не чувствовал.