"Золотая моль". Валерий Фатеев. (2)

....С точки зрения обывательской, Тимофеев был совершенно не от мира сего. Будучи замдиректора прииска, он отказался от комфортабельной квартиры в пользу многодетной семьи проходчика и поселился в стареньком щитовом доме на самом краю Ветреного, прямо над обрезом Колымы.

Постоянно не то чтобы конфликтовал - спорил со всяким начальством, даже районным и областным, и все из-з? каких-то пустяков. Ну какая разница, если новый поселок (а вниз по реке возводилась Синегорская ГЭС и готовилось великое затопление) будет на левом, а не на правом берегу реки. Это еще черт знает сколько времени пройдет, мы уже все отсюда уедем, и нечего из-за этого нервы тратить. Проект уже утвержден, деньги заплачены.

- Как же так! — возмущался Тимофеев. — Колыма отрежет нас от мира, паромная переправа обойдется в копеечку, да и не всегда она будет действовать: ледоход, сильный ветер...

- Зато там шахты под боком, сколько проблем сразу снимается, -возражали его оппоненты.

Но возражали лениво, потому что поселок Мой-Уруста уже строился, деньги были наполовину освоены и разворованы, и никакие Тимофеевы остановить процесс не могли.

Но Тимофеев стучался в разные кабинеты, писал в газеты, и в конце концов его с должности уволили.

Тогда Александр Данилович пошел работать в столярку. В жизни он повидал всякого и не всегда руководил. Тем более в столярке было спокойно, работа нужная и здоровая. А если деньги требовались — всегда найдется левый заказ: шкафчик или диван кому-то из ветренцев соорудить, замок врезать, крыльцо поправить или тепличку.

Начальство вздохнуло спокойно: замолчал Тимофеев. Ни жалоб от него не слышно, ни статей в газетах.

Но Александр Данилович не замолчал - его мощно захватила новая идея: он изобретал промывочный прибор.

Однажды, еще в бытность свою замом, вместе с главным геологом прииска попали они на дальний законсервированный полигон.

- Ты знаешь, сколько здесь металла? - спросил у него геолог и сам же ответил: - Примерно столько, сколько запасов сегодня у всего прииска.

Конкретные цифры тогда еще называть остерегались: засекречено было.

Данилыч ахнул и удивился:

- А чего же это мы не моем его?

Геолог зачерпнул ладонью песок. Бесчисленные сверкающие крупицы сверкнули на солнце.

- Мелкодисперсное золото. Наша технология не может его выделять. Да и на обычных полигонах его идет в отвалы до тридцати, а то и сорока процентов.

- Вот в этих отвалах столько золота?

- И в этих, и на дражных полигонах, и многие рудные месторождения только из-за трудной извлекаемости металла даже не разрабатываются.

Услышанное и увиденное поразило Тимофеева. Какие-то смутные идеи, планы появились.

Возможно, они так и остались бы на уровне идей и планов, суета захлестывала. Рабочий день у зама по хозяйству от порога и до ночи, но вот разжаловали, и неожиданно появилась свобода. Во времени, поступках и дерзких идеях.

Не хватало конкретных знаний, и на промывочный сезон он бросил свою мастерскую и пошел простым промывальщиком.

Еще раз убедился, что разница между современным промприбором и лотком старателя только в размерах. Принцип тот же. Подается пульпа. Золото, как более тяжелый металл, оседает на ковриках. Гравитационный метод.

Он пытался экспериментировать: менял высоту порогов, длину эстакады... Отход получался то чуть больше, то чуть меньше, но в таких микроскопических масштабах, что определить причину изменений было невозможно. Горный мастер, сначала было поддавшийся его уговорам, в конце концов плюнул на эту бессмысленную трату сил и времени - у него, мол, план горит - и эксперименты закончились полным провалом.

Осенило его, как зачастую это бывает, неожиданно.

Рядом с его домом сутки напролет журчал ручеек с ласковым названием Евражка. Евражка - северный суслик, безобидный пугливый зверек, и, видно, столько его водилось на берегах ручья, что геологи не мудрствуя лукаво ручей Евражкой и прозвали.

Перед сном Данилыч частенько приходил к ручью. Здесь хорошо думалось. Громадный, вздымающийся к небу крутой склон сопки, ровно шумевшая под колымским ветром тайга и далекие звезды -все настраивало на философский лад, успокаивало и утешало. Вся накипь дня с его казавшимися сейчас бессмысленными и ненужными никому суетой и дерганьем уходила прочь. Так бывает, когда под острым стальным лезвием рубанка падает на пол грязная стружка и обнажается живая розовая плоть дерева; или утренний ветерок унесет к морю серые дождливые облака и небо засияет такими чистыми красками, которые только на Севере и увидишь; или любимая женщина сбросит одежду и сердце замрет от восторга и нежности.

Данилыч здесь даже стихи писать стал на старости лет, чему немало удивлялся и над чем постоянно подшучивала жена.

Подшучивать-то подшучивала, но листки с произведениями его собирала, переписывала в общую тетрадь, берегла, а в минуты семейных торжеств цитировала, да еще с комментариями:

- «Вот они пали - одежды с шумом склоненных знамен... Бережна жадная нежность, но вострубила надежда, и восстает батальон».

- Это что еще за батальон? - грозно вопрошала она. - Что ты, Сашенька, имел в виду?

Гости похохатывали, а она продолжала:

- «Я ли в поход не готов? Ночью, до боли прекрасной, слепишь ты телом атласным, юной своей наготой...» Старый хрыч - седина в бороду, а бес в ребро!

- Прекрати, - пытался отнять тетрадку Данилыч, да не тут-то было.

И в этот вечер, рассеянно оглядывая берега Евражки, его извилистое русло, серебристой змейкой устремившееся к Колыме, Тимофеев вдруг вспомнил, что самые богатые пески старатели всегда находят именно на излучинах реки или ручья, там, где отбойное течение, с силой ударяясь в берег, меняет свое направление.

Ручей!

Не в порожках дело, а в изменении потока пульпы! Эстакада должна быть извилистой, зигзагообразной. Сталкиваясь с препятствием и резко меняя свое направление, пульпа на какое-то время останавливается, и золотые крупицы выпадают в осадок.

Эксперименты на полигоне ему были заказаны, но он смастерил опытный образец величиной в одну сотую натуры.

И доказал. Его промприбор, получивший название «Ручеек», повышал отход на сорок процентов.

Это не могло быть случайностью, и он убедил приисковое руководство попробовать. Тем более что работающие промприборы не надо было переделывать, а только доделать. Там, где кончалась основная эстакада, просто подсоединяли шлюз Тимофеева. И уже адресованное в отвалы золото оседало на его ковриках.

Монтажники ставили его шлюзы сначала с досадой на ненужную блажь начальства и этого придурка из бывших замов, потом с удивлением и уважением.

Мелкое золото пошло в оборот.

Но еще два года воевал Тимофеев, чтобы защитить свой патент... Главным препятствием, к его изумлению, оказались ученые из ВНИИ-1, которые и занимались проблемами промывки, повышения ее эффективности. Ревность ли взыграла или то, что в соавторы их не догадался приисковый самоучка пригласить, но факт остается фактом: магаданские чиновники от науки не дали ни одного положительного отзыва о «Ручейке»!

А тем временем на приисках местные умельцы уже варили шлюзы Тимофеева.

Пришло время реформ, ГОКи и прииски рассыпались. Жизнь на Колыме потеряла всякий смысл, и Тимофеевы уехали в свою родную Москву на заслуженный покой. Изобретение Тимофеева почти кануло в Лету.

Реанимировал его солнцевский урка Кузя. Торопясь по своим бандитским делам, на Ленинградском шоссе, прямо напротив аэровокзала, он подрезал тимофеевские «Жигули», да так неожиданно тормознул перед красным светофором, что «жигуленку» ничего не

оставалось, как всей своей массой врезать в багажник иностранцу. Со всеми вытекающими последствиями: бампер, фонари, крышка -все всмятку.

За рулем «Жигулей» был сын Тимофеева двадцатилетний Максим. Кузя был не один, и не успел ошарашенный Максим прийти в себя, как лишился и прав и паспорта. А вдобавок на него сделали предъяву за аварию в размере трех штук. Понятно, не деревянных. И пригрозили:

- Адресок твой, лох, знаем. Сроку даем три дня. Баксы привезешь в два часа к метро Баррикадная. Нет - включаем счетчик. Нет-закрутишься сам вместе со своими домочадцами, усвоил?

Усвоить было несложно. Не то что достать деньги.

Данилыч кинулся по землякам. Никто из магаданских ветеранов-москвичей ему не отказал, но денег у них самих было кот наплакал. Это ведь раньше северяне были богатыми людьми, а сейчас большинство из них влачили жалкую пенсионную жизнь. А накопления, если у кого и были, съели инфляция, Чубайс и Гайдар.

Но означенную сумму наскребли.

- Ты только это, - покряхтел один из друзей, - хоть через год мне верни... больше не протяну, это гробовые.

А тут еще заболела жена. Потрясение не прошло даром.

Лекарства стоили тоже бешеных денег.

Тогда Тимофеев вытащил из папок свои чертежи и на остаток денег, полученных после расчета с Кузей, взял билет до Магадана.

- Золото там еще добывают, - полагал он, - и, может, продам свой «Ручеек» новому русскому. Они-то люди деловые, оценят выгоду без бюрократических препон.

И действительно. Старый приятель свел его с председателем старательской артели «Заря» неким Махальцовым, молодым, но уже успевшим располнеть человеком.

- И на сколько, говоришь, больше получается золота?

- На тридцать процентов как минимум.

- А как я узнаю, что эти тридцать процентов благодаря твоему «Ручью»?

Несмотря на разницу в возрасте Махальцов говорил Данилычу «ты», и Данилыч это терпел. Как и запах перегара, которым председатель обдавал собеседника. Что делать - он платил, а кто платит...

- Рядом поставим контрольный прибор на время.

- Ну вот, на это время и поедешь с нами на полигон. Твои условия - десять процентов от дополнительного металла, так?

- Десять. - Тимофеев не хотел уступать ни копейки. Он должен был приехать домой с деньгами.

- Ладно, тогда собирайся.

Стоял май, воды только сошли, и Данилыч поинтересовался:

- А вы что, приборы уже смонтировали? Все завезли? Может, мне еще там нечего и делать?

- Все, все готово, - чересчур быстро заверил Махальцов, но Данилыч ничего не заподозрил.

До базы от Усть-Омчуга шли почти неделю. Зимник поплыл, и дорогу маленькому автопоезду (два наливника, вахтовка и три КРАЗа с промприборами) пробивал мощный «Комацу».

Насколько помнил карту Данилыч, не доезжая Хатыннаха, они свернули в левый распадок и двигались почти все время на северо-запад.

Но вот наконец повеяло дымком, и Данилыч увидел с десяток вагончиков, цистерну для горючего и несколько старых «соток», сиротливо притулившихся у жилья. И сторожа, бегущего им навстречу. Одичал,бедняга.

Ничего и никого больше на базе не было.

- Вы же утверждали, что все готово! - возмущенно накинулся на председателя Данилыч.

- Разберемся, - неопределенно пробормотал тот, спрыгивая из вахтовки.

Делать нечего, надо было монтировать промычный прибор.

С первых дней председатель жестко дал понять Тимофееву, что хозяин здесь он, а все остальные рабы и равны. И если москвич хочет получить свой кусок и побыстрее уехать, то сначала он должен помочь старателям поставить основной промприбор, а уж затем они примутся за его шлюз.

В это лето Александру Даниловичу подкатывало к шестидесяти. Сам он себя старым не считал, был еще достаточно крепок и на здоровье не жаловался, но мучили мысли, тревога за больную жену, оставшуюся на попечении сына и невестки, мучился от невозможности подать им весточку. Ему мнилось, и не без оснований, что письма, которые он передавал Махальцову, тот просто выбрасывал.

Чтобы быстрее закончить монтаж и начать наконец обкатку своего шлюза, Данилыч даже с бригадиром монтажников - бывшим зэком по прозвищу Разруха - подружился, то есть пил с ним вечерами водку и развлекал его рассказами о столичном бомонде. Коренной москвич, он много знал об известных людях - футболистах, киноактерах, а хоккеист Рагулин вообще жил в соседнем подъезде, и не раз случалось с ним по-соседски Данилычу и пиво пить в местном баре под скользкие кровавые креветки.

- Иди ты! - бесхитростно удивлялся Разруха. - С самим Рагули-ным? Вживую, что ль? Ну, разруха!

- Вмертвую, что ль! - сердился на его наивность Данилыч.

Монтаж установок закончили только в начале июля. К тому времени «Комацу» вскрыл полигон, хлесткая струя монитора ударила в породу, и первая пульпа потекла по элеватору.

Через неделю был готов и «Ручеек».

Странно, но первые съемы с его шлюза ожидаемой прибавки металла не дали.

Данилыч крутил его и так и сяк. Менял углы, длину, сам смывал коврики - все впустую.

Наконец бригадир над ним сжалился:

- Ты пару ночей покарауль его, вроде как помочь смене хочешь... Тимофеев не спал трое суток, и вот чудо - плановые сорок процентов шлюз выдал.

Он понял, что кто-то проводит внеурочный съем, ворует золото, и хотел пожаловаться преду.

- Не стоит, - сказал Разруха. — Он знает. Тот еще крысятник. На нарах его удавят, разруха. Подумал и пообещал:

-Я сам побазарю. Ты в это дело, москвич, не лезь. Побазарил он или нет, но ночные съемы прекратились.

- Давай рассчитаемся, - предложил председателю Данилыч. -Что обещал, я сделал: дополнительно ты получишь как минимум с моего шлюза пятьдесят килограммов. По договору мне десять процентов. Стоимость пяти килограммов... пять тысяч на шестьдесят рублей... итого триста тысяч.

- Ну да, триста! - нагло воззрился Махальцов. - Ты у меня пил-ел, как сыр в масле катался. Я тебя вез сюда. И потом... почему это ты грамм считаешь по шестьдесят? Столько и ингуши не дают. Полтинник-красная цена. В общем, причитается тебе за вычетом двести двадцать тысяч. Наличными я, конечно, тебе не дам, приедем в Магадан - откроешь счет, и я тебе перечислю.

По тогдашнему курсу выходило чуть больше десяти тысяч долларов.

- Хрен с тобой! - матюкнулся Данилыч. Общение с Разрухой для него даром не прошло. - Когда в Магадан?

- На неделе. К соседям съезжу новый полигон посмотреть, и тронемся.

И исчез. Не появился ни через день, ни через два.

- К соседям? -недоуменно переспросил Данилыча Разруха. -Да у нас за сто километров ни одного якута не встретишь, а ты говоришь - старатели.

Тогда Данилыч и решил сам выбираться из тайги. Вечером они с Разрухой выпили, и тощий жилистый бывший зэк жалостливо посмотрел на Данилыча:

- Не дойдешь, москвич. Тут местные и то блудят. Перевал, две реки, не считая речек. Медведи сожрут тебя, и в какашках не найдут костей.

- Не могу больше! Сволочь! Я ему весь офис и фейс испоганю! -пьяно ругался Данилыч. - В Магадане у меня друзья.

- Магадан далеко, - вздыхал Разруха и брал в руки гитару:

- Разруха ты, разруха, чужая сторона...

- Не, давай другую, - просил его Данилыч, и они в два хриплых голоса запевали: - Чтоб заслонила дорожку, ту, что ведет под уклон...

И тогда, вспомнив Москву и своих, плакал Данилыч и принимал решение еще потерпеть. Но Махальцов все не ехал и не ехал, и Данилыч понимал, что это совсем не случайность.

В первое же воскресенье августа он дождался, пока начнется пересмена, и с тощим рюкзаком вышел с базы.

Уже далеко от вагончиков его догнал Разруха.

- Ты что же это, не попрощавшись. На вот, хоть на память возьми, пригодится в дороге.

Он протянул ему финку в самодельных из лосиного рога выточенных ножнах. Данилыч знал, что ему стоило отдать эту вещь.

- Спасибо, Ра... Виталий, спасибо!

- Да ладно, - усмехнулся Виталий. - И вот еще - твоя доля. Уже по весу Данилыч понял, что в холщовом мешочке.

- Это что, ворованное?

- Наше. Ребята не верят, что пред по-честному рассчитается, вот и придумали - страховой фонд. Заплатит - возвратим. Насчет последнего сильно Данилыч засомневался.

- Сколько здесь?

- Грамм двести будет... как раз до Москвы доберешься.

- Нет, не обижайся, Виталий, я не возьму.

- Так он же тебя кинул, Данилыч. Не найдешь его в Магадане, крест на пузе.

- Там видно будет... друзья помогут. Разруха потоптался.

- Ты, это, первую речку, Большую Хечу, вброд перейдешь легко

-там замета есть. А как к Малой подойдешь, лучше по берегу иди к верховью. И не заблудишься, и дорогу можешь сократить. Во всяком случае, как к истоку поднимешься, тебе до Стоковой всего верст десять останется. Хоть поселок и брошенный, но от него дорога идет столбовая - кто-нибудь да подхватит.

...Первые сутки Данилыч шел легко и к вечеру был уже у Большой Хечи. Река после последних дождей вздулась, но не настолько, чтобы паниковать. Переправа четко выделялась среди стремнины узкой полосой бурунов.

Перекрестившись, Данилыч шагнул в воду.

В одном месте, почти на самой середине, его едва не сбило с ног

— с такой силой валил поток, но он чудом удержался и через несколько минут уже выжимал одежду на другом берегу.

На длинной песчаной отмели развел костер из сушняка, развесил одежду, разогрел себе на ужин банку тушенки.

На ночь подтащил к костру два больших лиственничных ствола, сложил их буквой «у», а сам лег между ними.

Ночь стояла ясная - к холоду, и звезды ярко мерцали, будто переговариваясь о чем-то своем.

Данилыч глядел на них и думал: как странно и прекрасно устроена жизнь. Даже страдания она может компенсировать такой остротой чувств, что самая малость разумного и доброго способна принести счастье. Его счастье, что он наконец вырвался от Махальцова, что вскоре он будет в Магадане, а потом и дома. Обнимет жену, соорудит большой праздничный стол, и все его близкие - жена, дети, внуки и друзья — будут весело, как когда-то на Колыме, отмечать его возвращение.

Возвращение блудного отца.

Утром он проснулся с первыми лучами. На костерке разогрел нехитрый завтрак, вскипятил себе чай и пошел по длинной песчаной косе. Скоро коса кончилась, и еле обозначенная тропинка юркнула в заросли чозении и молодого березняка.

Шагалось легко, и погруженный в свои мысли Данилыч не заметил, как время подкатило к полудню.

Он огляделся вокруг и вдруг обнаружил, что давно уже идет по тайге, что под ногами не прибрежная галька, а мягкий седой ягель и, главное, нигде не видно и не слышно реки.

В панике он заторопился назад, застрял в густом непроходимом стланике и, отдышавшись, понял, что заблудился.

В такой ситуации все ведут себя по-разному.

Когда первый испуг прошел, Данилыч счел за лучшее не дергаться и дождаться ночи. Контуры далеких сопок были ему незнакомы, по деревьям определять, где север, а где юг, он не рискнул: одна лиственница стоит в затишке, а вторая на юру, и по виду одной север там, где по коре другой - юг.

- Определюсь по звездам, - храбро решил путешественник. Но первая ночь была как назло облачная, и ни одна звездочка не

мерцнула Данилычу.

Сутки пропали вчистую, и кончился провиант. Осталось несколько сухарей и пачка чаю. Но, роясь в рюкзаке, Данилыч с замиранием сердца обнаружил и еще какой-то сверток.

- Хорошо бы сало, - загадал он.

Увы, это оказалось то самое золото... И когда Разруха успел его сунуть? Впрочем, карманник. Это его ремесло.

Со зла хотел Данилыч мешочек с металлом выбросить, да передумал. Ладно. Разберемся.

Зато вторая ночь была как на заказ. Крупные августовские звезды сияли в небе. Знакомое созвездие, как гигантский космический корабль, выплыло из глубин Вселенной, и, ориентируясь по нему, Данилыч легко нашел Сириус. В это время он всегда показывал на восток. В слабом звездном свете он попытался запомнить абрис сопки, на которую надо было держать путь. Ночью сопка была похожа на спину двугорбого верблюда.

Успокоенный, он крепко заснул, а утром с ужасом обнаружил, что в дневном свете все сопки похожи друг на друга.

И все-таки не мог не улыбнуться, вспомнив байку о Тихоне Браге, великом астрономе, вздумавшем по звездам диктовать дорогу кучеру, на что ему последний раздосадованно возразил:

- Вы, барин, может, в звездах и гений, а на земле - дурак!

Тогда Данилыч пошел наудачу.

Через два дня скитаний, потеряв все силы, голодный, в изодранной одежде, он наконец вышел на берег большой реки. И увидел, что течет она в другую сторону.

Это была не Хеча.

Данилыч наволок сушняка, наломал сухих веточек, надергал мха. Спички тоже кончались.

«Разведу костер и никуда больше не тронусь, - отстраненно думал он. - У реки меня могут заметить... рыбаки, охотники. И дым видней».

К самому огню он натаскал лапнику, улегся на него, укрывшись курткой, и полудремал-полубодрствовал.

И тут ему почудился гул мотора.

Сначала он подумал, что это бред... ну просто не может ему так повезти. Потом поверил и решил, что это поднимается лодка.

Но звук приближался, нарастал и скоро бешеным ревом заполнил все вокруг. Кургузая тень большого вертолета на бреющем пересекла реку, скрылась за сопкой, через секунду раздался мощный взрыв, и из-за сопки встал жирный столб дыма.

На этот дым Данилыч к вечеру и вышел.

***

У колымских горных речек свои особенности. Начинаясь маленькой ниточкой в распадке сопки, они уже через сотню метров превращаются в средней руки ручей; соединяясь с десятком других собратьев, через километр уже в речку, а если еще и дождь пройдет, то в настоящую — хоть плоты запускай — реку.

Правый Итрикан, протекавший через Стоковую, из общего ряда не выделялся. Зародившись на Оротукском нагорье хилым ручьем, через поселок он протекал уже речкой, бурливой и взбалмошной, а в Кулу впадал настоящей полноводной рекой.

Там, где на него наткнулся Коляня, ручей был еще слаб и немощен - курице по колено. Но пройдя метров сто вниз по течению, Коляня убедился, что ручей прибавляет с каждым поворотом и идея сплава вполне приемлема.

Это вам не епифановские шлюзы!

На ходу он озирал берег в поисках подходящих бревен для плота и неожиданно увидел ровную, уводящую в редколесье изгородь.

«На кораль не похоже, — подумал Коляня. — Оленеводы лепят изгородь из любых жердей, попадающихся под руку. А тут столбики один к одному».

Он подошел поближе и увидел колючую проволоку.

Старый лагерь.

Они не раз попадались ему во время охотничьих скитаний, разбросанные по Колыме памятники ГУЛАГа. Там, где поблизости была трасса и поселки, люди давно уничтожили всякие их следы. Что горело - сожгли, камень и металл использовали для строительства. Но в глухой тайге, в сотнях километров от жилья, до сих пор стояли почти не тронутые временем заброшенные лагеря. Лиственница вообще дерево вечное - растет века, но и стареет тоже века. А учитывая, что главными стройматериалами на Колыме были дикий камень и лиственница, вечными задумывались и лагеря.

Этот был - хоть завтра заселяй. Не покосились даже сторожевые вышки. Столбики стояли, как в строю, и позванивала на тихом вечернем ветерке колючая проволока с острыми шипами.

Коляня вошел в широко распахнутые ворота лагеря. По правую сторону «улицы» стояли мрачные, из дикого камня выложенные двухэтажные дома, наверное, для охраны. По левую шли тоже каменные бараки, вероятно, промзона. А дальше еще ряд колючей проволоки и огромные, метров по сто, бараки для заключенных. Коляня насчитал их больше двух десятков и остановился... Это какая же прорва народу находилась здесь?

Тут он засомневался... находилась ли?

Лагеря, где он бывал, всегда были захламлены: старая обувь, остатки арестантского тряпья, консервные банки из-под американской тушенки... Следы человеческого обитания. А тут никаких следов. Ничего.

Этот лагерь просто не успели заселить, предположил Коляня. Но строители... Не с собой же они увезли весь мусор, отходы? На «улицах» лагеря была такая чистота, как будто вчера убирали.

Возле одного барака он увидел то, что искал. Лодка! Он осмотрел ее: это оказалась старенькая, но еще крепкая плоскодонка. Значит, где-то река. Он попробовал ее приподнять, но лодка оказалась не по силам.

И тут Коляня услышал шаги. Памятуя о бандитах, он проворно' шагнул за стену и передернул затвор.

- Не стреляйте, - послышался слабый голос. - Я заблудился. Так Коляня и повстречал Данилыча. После того, как Данилыч наелся и успокоился, он рассказал свою одиссею.

- Я думал, заложники только на Кавказе, - покачал головой Коляня. - А тут и свои рабовладельцы объявились, колымские.

Майор в беседе не участвовал. Он плыл по волнам полудремы-полузабытья. Мир то исчезал, то появлялся перед его глазами. Но на слова о лодке он отреагировал:

- Я вроде перед ударом озеро видел слева, большое.

- Тогда все объясняется, - обрадовался Коляня. - Я-то думаю -какая река, здесь высота за тысячу. А если озеро - то понятно, она из него и вытекает. Слева, говоришь? Завтра пойдем искать.

Озеро оказалось буквально в трех шагах. Они вышли на его берег, едва обогнув склон. Вытянутая эллипсом водная гладь простиралась почти до горизонта. Где-то там должна вытекать река. Если плыть вдоль берега, не ошибешься.

Озеро нашли, но чтобы доставить к нему лодку, пришлось помучиться. И здесь блеснул Данилыч. Обнаружив несколько железных пустых бочек, он смастерил из них нечто вроде трехколесного велосипеда. На сооружение они взгромоздили лодку и двойной тягой потащили ее на берег озера. Там, где дорогу загораживал кустарник, пришлось делать просеку, и весь волок занял у них целые сутки.

Между тем майор слабел с каждым часом и почти не приходил в сознание.

В редкие минуты просветления он, тяжело дыша, хрипло просил:

- Кончайте со мной возиться, мужики. Выходите сами, за мной вертолет пришлите...

Промедол кончился, и Данилыч поил больного отваром из мухоморов.

- Ты что, отравишь! - испугался Коляня.

- Этой дозой не отравишь, а боль на время снимает... Не бойся, наркоманом не станет.

Наконец настал час, когда они загрузили в лодку майора и свои нехитрые припасы. Коляня взялся за выструганные из досок весла, но Данилыч, послюнявив палец и определив ветер, остановил его:

- Давай парус попробуем. .

Нацепил на кургузую мачту кусок брезента и - о чудо! - лодка медленно двинулась к далекому берегу, к истоку неизвестной им реки.

На вторые сутки бешеного сплава, когда дважды попадали в затор и едва не перевернулись, их вынесло прямо к мысу, на котором весело гулеванили охотники из Магадана: в эти дни валом пошел гусь.

Самое важное, что у них оказалась рация.

Перед тем как пришвартоваться, Коляня сбросил карабин в воду, а золото - и свое и Данилыча - спрятал у приметного валуна. «Будем живы - заберем, сейчас не до этого».

Майор иногда открывал глаза, но понимал ли он что-то, сказать было трудно. Большей частью он метался в бреду.

И этим же днем Сергей, Данилыч и Коляня оказались в Магадане. Но дальше дороги их разошлись. Майора увезла дожидавшаяся их «скорая», Данилыч, вызвонив приятеля, отправился к нему отсыпаться и отмываться, а Коляню прямиком повезли в управление милиции.

- Как ты оказался у места катастрофы?

-Я же повторяю... охотился. У реки ну ни одного селезня не встретил, решил подняться вверх, а тут вертолет, взрыв. Я, конечно, туда... может, думаю, спасу кого. Да вы спросите майора, Сергея Степановича.

- Надо будет - спросим.

Здесь следователь помолчал, потом нормальным тоном добавил:

- Конечно, за поступок твой медаль надо бы - будь моя воля -дать. Не каждый затруднится. Но уточнить кое-что я все же обязан. Ведь на этом борту должен быть и преступник. Неизвестно, успели они его забрать или нет, падение произошло совсем в стороне от Огонера.

- Мое дело, конечно, сторона, - осторожно сказал Коляня, - но думаю, что бандит или бандиты еще там, на наледи. Правда, у них вездеход есть... но далеко даже на нем сейчас не уйдешь: Огонер после дождей так разнесло, что его так просто не форсируешь.

- А ты откуда про вездеход знаешь?

- Майор говорил, пока еще в сознании был.

- А дед этот как вышел к вам?

- Заблудился... от старателей сбежал.

- Ладно, разберемся. Все это похоже на правду, но придется тебе еще задержаться.