МЕСТО ДЛЯ МАНЕВРА

МЕСТО ДЛЯ МАНЕВРА

Молоковозку я засек километра за три. Подпрыгивая на проселочной дороге, она направлялась к шоссе. Как будто яркая оранжевая капля стекала с зеленой плоскости повернутого ко мне поля. Минут через пять, оставив на перекрестке жирную грязь, она повернет к городу.
Три километра... Чем выше скорость, тем дальше должен смотреть водитель. Если бы я проходил перекресток после молоковозки, обязательно бы учел грязь от нее, а расходясь встречными курсами, взял бы ближе к осевой, освобождая себе на всякий случай место для маневра. По утрам из деревень нередко выезжают или под легким хмельком, или после вчерашнего...
- Всегда оставляй себе время для принятия решения и место для маневра, - насмешливо поучал меня хирург в те далекие дни, когда я первый раз попал в его маленькую больницу в Понырях. - Ты вот пошел на обгон телеги как малоподвижного объекта, а не учел того, что лошадь испугается, а конюх незнаком с Правилами дорожного движения... да что там незнаком — ему просто чихать на них.
Хирург был шахматист, но правила его подходили и для дороги. И вообще для жизни.
...Стрелка спидометра плясала на ста двадцати.

Модернизированный, с форсированным двигателем "Иж-Планета-Спорт" легко мог бы дать и больше. Но я не хотел рисковать: на шоссе еще лежала утренняя роса и на скорости заднее колесо ощутимо погуливало. Непередаваемое чувство - будто я оседлал дикого, рвущегося из-под меня коня. Первобытная радость силы и свободы - вот чем был для меня мотоцикл, вот что ледяным душем смывало с меня накипь жизни. Час гонки по скоростному рокадному шоссе, и я возрожден, как писано, "для битв и для молитв".
- Сколько это может продолжаться,- говорила жена, и близкие слезы стояли за ее словами. - Тебе уже к сорока, солидный человек, двое детей... Всю жизнь ты меня мучаешь этим чудовищем, - и она с ненавистью пинала машину, отчего переднее колесо вдруг начинало медленно, сияя никелем спиц, вращаться.
— А ну-ка, - бормотал я, опускаясь на корточки, — толкни еще раз: не люфт ли?
Конечно, мне было жаль ее. Конечно, я понимал, что не к лицу уже мне чертом носиться по улицам и дорогам, сшибать кур (было, было), в грязи и пыли заявляться домой, когда о тебе бог весть что думают. Но поделать с собой я ничего не мог.
Сильнее, чем пьяниц водка, картежников преферанс, рыбаков река, тянул к себе мотоцикл.
А началось все страхом.

Мне было лет восемь, когда прямо во дворе сбил меня пьяный или неумелый - в данном случае это не имеет значения - мотоциклист. И хотя дело обошлось царапинами, грохочущий, черный, пропахший бензином обидчик внушил такой невообразимый ужас, что стал серьезно мешать мне жить. В кошмарных снах мотоцикл сбивал меня вновь и вновь. На улице, с кем бы я ни был и о чем бы ни разговаривал, заслышав мотоциклетный треск, шарахался в сторону. Удержаться было свыше моих сил.
Мотоцикл стал моим проклятьем, страх отравлял все радости, и надо было что-то делать.
Победить страх можно только оседлав его.
Я записался в кружок мотоциклистов.

Научился сносно водить старенький "Ковровец", но этого мне казалось мало.
Стал напрашиваться на соревнования.

Заработал, как шутила жена, одну маленькую медаль и неисчислимое множество травм.
Спорт я оставил, страх прошел, но с мотоциклом расстаться не торопился. Все казалось, что отпусти я его, прошлое опять кинется на меня.
Мои сверстники приобретали магнитофоны, кутили в ресторанах, ездили на юг — я покупал мотоциклы и запчасти.
...Утреннее шоссе просыпалось. С легким щелком пролетали мимо "легковушки", ухали, направляясь в карьер, самосвалы, важно прошелестел автобус.
У развилки дежурил мой старый знакомый сержант Пантелей. И сбавил скорость. Не потому, что боялся его — уважал. Как-то, пару раз меня оштрафовав и не добившись воспитательного эффекта, он разложил передо мной карту города и предложил:
- Слушай, давай как мужик с мужиком.
- Давай, - весело согласился я.
- Ты на Мясникова сколько шел?
- Без протокола?
-ну.:.
- Минимум восемьдесят.
- Отсюда выскакивает малыш. Тут садик, он в дырку — и бегом.
Я пожал плечами. Ушел влево, вот и весь маневр. Для мастера спорта семечки.
- А если встречный?
- Три венка.

- Почему три?
- От работы, от соседей и от тебя.
- Я тебе дураку веник не брошу! А если и отсюда одновременно ребенок?
- Как это?
- Ну так. Друг другу навстречу. Что — не может быть? Я задумался, представил ситуацию и признал:
- Сложно.

На Мясникова я больше не нарушал, сдерживался.
А когда однажды вслед за курицей с реактивной скоростью вылетела на совершенно пустынную улицу женщина и, обходя ее, мотоцикл мой промчался по плетню, по огороду, я вообще перестал гонять. Только в исключительных случаях.
Я приручал машину, а она, похоже, меня.

- Привет! - издали поздоровался со мной Пантелей, подняв руку. Его цвета яичного желтка "Урал" выглядывал, замаскированный травой, из кювета. Уловка для чужаков: Пантелей на этом месте дежурит уже лет десять.
Я тоже поднял левую руку и, управляя одной, лихо развернулся так, что щебень у обочины - заехал-таки - брызнул веером. И пошел, набирая ход. В зеркало заметил, как
выкатился на полотно "Урал". Это была наша обычная утренняя разминка. Почуяв свободу, зверь подо мной зарычал и кинулся вперед, глотая дорогу.
- Послушай, Люд, - сказал я однажды жене, - а ведь если бы не мотоцикл, мы бы и не встретились. Помнишь...
Я возвращался в Поныри вечером. И встретил у поселка стайку девчат, видно, с электрички.
- Кого подвезти? — лихо крутнувшись на место, предложил я.
- Меня, меня, - наперебой загалдели они.

Самая смелая уже уселась сзади, и я поддал газу. Подбросил пассажирку до ближайшего села и вернулся за следующей.
Последняя - небольшого росточка, белые волосы до плеч, в руках тяжелый портфель - отказалась.
- Спасибо, я дойду.

- Тут волка видели, - припугнул я.
- Мне далеко... В Брусовое.

- Довезу и далеко, мне все равно обкатывать мотоцикл, так что соглашайтесь.
Двадцать километров мы пролетели одним махом. Но, наверное, в первый раз это меня не обрадовало... хотелось ехать и ехать, чтобы ты, пугливо бойкая на ухабах, крепко обнимала меня.
Я мчался назад, беспричинная радость пела в душе, и даже то, что, страшно сверкнув глазами в свете фары, шарахнулась с дороги большая серая собака, обрадовало - выходит, не соврал насчет волка.
Потом мы встретились на каком-то семинаре, и я стал ездить в твое Брусовое каждый вечер. И если тебя не было в школе, разыскивал в клубе, в домах учеников, и мы возвращались в твою маленькую тесную комнатку, где пахло свежей побелкой, мятой и полевыми цветами.
Боже, как я тебя любил!

Это уж потом узнал, что любил тебя не я один...
Я смотрел вперед и ничего не видел под носом.
А когда увидел — было слишком поздно.

- Если бы и знала,- плакала ты. И тут же страстно клялась: — Нет, для меня был только ты, только с тобой...
Все это выяснилось, когда мы из-за идиота-педиатра едва не потеряли сына. И общая боль, а потом и радость соединили нас - не разорвать.
Места для маневра не оставалось.

И ничего не остается - как только клясть судьбу за то, что не свела нас раньше.
Кто виноват... Я поворачиваю на себя ручку газа.
Шоссе вздрагивает и ныряет под колесо...

Однажды жена подсунула мне газету. Под заголовком "ГАИ предупреждает" курсивом было напечатано:
"В последние месяцы на дорогах района участились случаи дорожно-транспортных происшествий со смертельным исходом. Так, шестого марта на участке Поныри - Курск водитель мотоцикла превысил скорость, не справился с управлением и выехал на полосу встречного движения. В результате столкновения с такси мотоциклист пронзил лобовое стекло, пролетел через салон такси и, выбив заднее стекло, упал на багажник бездыханным. Пассажиры не
пострадали".

- Ну и что,- сказал я.- Пассажиры-то не пострадали.
- Дурак,- кратко заключила жена.
...А вот и моя старая знакомая - молоковозка. Какой-то белый туман едва уловимым шлейфом мелькнул за ней.
На подъеме легко обхожу автобус. За стеклами машут ручонками дети. Наверное, едут в пионерлагерь.
И вдруг - огромное белое пятно на все шоссе. Не лужа -
целое море!

Будто по льду, боком понесло мотоцикл. Тормозить нельзя - всем корпусом, отчаянными движениями руля стараюсь удержаться, не грохнуться здесь, на виду у автобуса: испугаю детей... что от меня останется на такой-то скорости?!
Навстречу - черти тебя несут! - выныривают "Жигули". Это все. Не верю! Пронзаю такси... Обещал младшему в кино. Газ!!! Руль на себя!
Нечеловеческим усилием поднимаю переднее колесо и чувствую, как зверь подо мною отрывается от земли... превращается на миг в птицу. Легкий щелк заднего колеса по
крыше "жигуленка", и я — невероятно! — приземляюсь на обе точки.
...Я сижу на обочине. Мотоцикл на боку. От него валит пар, как от заморенной лошади. Останавливается автобус. Возвращаются "Жигули". Водитель, маленький, в красной тенниске, с раззявленным от крика ртом, подбегает ко мне, зачем-то хватает за грудки и неумело тычет кулаком в лицо. Наверное, он подонок - нельзя бить в такую минуту. Но он первый человек мира, в который я вновь вернулся. Я не хочу о нем - первом - думать плохо. Я растроганно смотрю ему в глаза, и он опускает руки.
(Высыпали из автобуса дети, и один, самый смелый, чем-то смахивающий на моего Ивана, с уважением спрашивает: - Вы циркач, дядя?
Я мотаю головой. Да, я циркач. Я всю жизнь циркач, клоун, шут! Я выдумал себе страх и тешил его, тешился им. Два колеса, цепь и мотор - это же до какого идиотизма надо докатиться, чтобы всю жизнь - не мою, хрена ли моя жизнь! - на них поставить!
- Успокойся! - Рука Пантелея лежит на моем плече. -Все нормально.
Мир начинает приобретать резкость. Я с усилием разжимаю губы:
- Там... молоко.
Сержант коротко кивает. Понял, мол, приму меры.
Тогда я поднимаюсь, так же, как моя жена час назад, пинаю мотоцикл и иду в город.
Я иду домой, не знаю к какой, но другой жизни. Но -мама моя! — как же тяжела и бесконечна эта моя дорога.

Валерий Фатеев