Дядя Коля...

ДЯДЯ КОЛЯ

Как всегда мой приезд вызывает маленький переполох. Как-никак единственный брат, к тому же из Магадана. У моей сестры, когда она говорит о Магадане, делаются такие глаза, словно речь идет о том свете. И тогда Зина жалеет меня и при встрече всегда плачет, сотрясаясь своим большим рыхлым телом.
- Ну-ну, Зин, успокойся. Не умер пока.
- Занесло тебя, чертушку. Люди вон и тут устраиваются. А это разве жизнь.
Из своей комнаты выходит Аленка, моя племянница. В девятом классе девка, а ростом скоро меня догонит, - а во мне как-никак сто восемьдесят четыре.
- Все растешь, Аленка. Ох, будут твои женихи плакать.
- Отстаете, дядь Валер, от жизни. Я в классе самая маленькая.
- Да неужто,- удивляюсь я. - Ну, если ты самая маленькая, то вот тебе самый большой на свете шарф.

Ослепительно белой шерсти, он так велик, что им можно обмотаться с головы до ног. Аленка упорхнула к зеркалу. Сестре - панно, красивое, из кусочков меха сделано.
- Надо было тебе деньги тратить,- ворчит Зина.
- Ты только Верке не отдавай,- предупреждаю я. - Для нее у меня само собой есть.
Но знаю, что предупреждаю напрасно. Такая уж у меня старшая племянница - все выцыганит у матери. И откуда это - в нашем роду вроде не было. Может, отпечаток профессии - она в торговле работает. Кооперативная квартира, всего в ней хватает, а Верка тащит и тащит. Муж - видел я его всего один раз - был наладчиком пианино, так она его погнала на автобус - зарабатывай, мол, деньги.
- А Василий где?

- Спит. Ждал-ждал тебя, чекушку уговорил и улегся. Он слабый стал, Валер, на водку. Стареет."
Спит и ладно. А то бы сейчас: "Давай разливай! Не хочешь со мной, да, зазнался!" Шум, гром, пьяные пустые разговоры. Сколько помнил Василия, трезвым не видел его ни разу. И иногда думаю - какие же силы потратила Зина, живя с ним, чтобы дом вести, дочек на ноги поставить. Да и мне, в нищей моей юности, чем могла помогала.
- Куда сейчас? - спрашивает сестра. Знает, что в столице я бываю или по делам, или проездом.
- В Чебоксары, там у нас семинар.
- От Павлово это далеко?

-г- Кажется, нет. Аленка, а ну-ка, дай географический атлас.
По карте выходит километров двести.
- А зачем тебе Павлово?

Сестра задумывается. Потом говорит:
- А ты знаешь, что в Павлово наш дядя живет? Сказанное не сразу доходит до меня.
- Что еще за дядя?
- Дядя Коля, родной брат матери. Вот те раз!
- А... почему же я о нем никогда не слышал?

- Да так... Как уехал он в сорок девятом, так и порвалось все.
- А откуда ты знаешь, что он в Павлово? — что-то, кажется мне, недоговаривает сестра.
- Он тете Марусе пишет.

Я молчу, соображаю. День заезда на семинар - понедельник. Сегодня пятница. На дворе осень - с билетами проблем не должно быть.
- Билет я тебе на завтра на пять взяла,- читает мои мысли сестра. Я не удивляюсь, слишком хорошо она меня знает. - До Горького, а там час автобусом.
Признаться, планы у меня на эти дни были другими. Повидать друзей, походить по магазинам - жена заказов надавала.
- Что тебе надо купить в Москве? Ты списочек оставь и деньги. „
- Ну, Зин, ну, сестренка, - я растроганно и неловко чмокаю сестру в щеку. - Куда Кулешовой до тебя.
- Это кто еще?

- Да так, телепатка одна.
Утром меня бесцеремонно будит Василий. Сестры уже нет, она поднимается в пять утра - два часа на дорогу. Трамвай, автобус, метро. Я иногда удивляюсь, неужели нельзя работу поближе найти.
- Привыкла,- объясняет сестра,- четверть века на фабрике.
Недавно медалью ее наградили "За трудовую доблесть". Я горжусь, я-то знаю, чего это ей все стоило.
- Ты что, спать сюда приехал?! Давай-давай, поднимайся.
- Василий, еще восьми нет - магазин закрыт.
- Для меня открыт. Эт-та моя Москва! Приходится вставать. Впрочем, сейчас финансирую его
и наверняка полдня не увижу. Вытаскиваю червонец.
- Не надо. Ты пока закусь приготовь. И исчезает.

Это что-то новое. В прежние приезды Василий стрелял у меня безбожно, да и Зинка держит его в черном теле.
Не проходит и получаса, как Василий возвращается с бутылкой.
- Василий, ты сейчас в каком министерстве работаешь? -выражаю я изумление.
- На хлебовозке.

Все становится ясно. Водку дала продавец ближайшего гастронома, куда он поставляет хлеб, а деньги... деньги тоже от хлеба.
- Понятно, - говорю я Василию. - Грузчики на хлебозаводе дают на три-четыре ящика больше, чем записано в накладной. Ну а в магазине за эти ящики ты получаешь наличными. Так?
- Во, угадал.
- Засыпешься - три года.

- Шиш,- говорит Василий.- Я и с охраной делюсь. Ну чего телишься, наливай. Я в отгуле нынче.
Я разливаю и, дождавшись пока Василий опрокинет свой стакашек, лицемерно вздыхаю:
- Эх, жалко, улетаю я в обед. Сам знаешь, как в самолет - выпивши не пустят.
Раньше бы Василий не отстал от меня - пей и все. А сейчас, похоже, даже доволен - больше достанется. Торопясь и расплескивая, наливает еще.
Я гляжу на его красное опухшее лицо, помутневшие глаза, наполовину уже седые волосы и вспоминаю летний день, когда Зина со своим мужем, с ним то есть, приехала в деревню.
Широкоплечий веселый парень в тельняшке, с лопатами-ручищами сразу полюбился мне. Он подарил мне невиданный фонарик-жужжелку, вместе с отцом перекрыл свежей соломой крышу избы, а потом вообще подвиг совершил - опустился в колодец и отремонтировал его. Заодно выбросил оттуда новенькое цинковое ведро, неделю назад упущенное мной. За ведро мне уже влетело, и я пожалел, что Василий не приехал чуть-чуть раньше.
Я даже спать порывался на сеновале вместе с Зинкой и Василием, но сестра, не церемонясь, оттуда меня выперла.
А пил как! Ведрами, и никакой хмель его, казалось, не сокрушит.
Но, как говаривал мой отец, "нет молодца, чтобы одолел винца".
Когда я ухожу, Василий уже дремлет, грузно навалившись на стол. Проспавшись, он опять пойдет в магазин и опять купит вина - и так будет до тех пор, пока не кончатся деньги.
И пока не кончится жизнь...

На материке я езжу только поездами. Люблю сидеть у окна, слушать перестук колес и смотреть, смотреть на тихие поля, зазолотившиеся перелески, на белые церкви, призраками мелькавшие на дальних холмах. Соскучился я по этой земле.
И хотя уже давно не пишу стихи, как-то сами собой начинают складываться строки:
"Мне снятся все чаще и слаще - боюсь даже веки разнять - поляны с травой настоящей и звонкий сквозной березняк. Я думаю: что за провинность меня завела в эту
даль - где радость бедней вполовину и вдвое печальней
печаль?.."

Громада Горького, вольно раскинувшегося в долине, поражает меня. Эх, было бы время — побродить, посмотреть.
Надо торопиться. Вперед - к дяде Коле. Кто он, этот неожиданно объявившийся родственник?.. Что он расскажет мне о моей матери, слишком рано ушедшей из этой жизни, о моем детстве? Подгоняемый нетерпением, от Горького я беру такси. Смешно, но это удовольствие обходится мне почти вдвое дешевле, чем от Домодедово до Москвы.
- Переулок Кирпичный, дом семь, не подскажете? -обращаюсь я к седоголовому грузному, рослому мужчине лет под шестьдесят. Присев на корточки, он докрашивал дверь гаража, и мои слова заставили его распрямиться.
- А кто вам нужен?

- Николай Федорович Щедрин.
Какое-то мгновение, охваченный догадкой, я вглядываюсь в его спокойное усталое лицо и...
- Валерка, что ли,— неверяще выдыхает дядя. И крепко обхватывает меня.
Как, как мы смогли угадать друг друга! Ну я-то ладно -ехал к нему, ждал этой встречи. А он?!
- Я гляжу-гляжу,- после улегшейся суматохи в который раз рассказывает дядя Коля,- что-то знакомое в лице. Ну прям Нюра-покойница. И сердце, сердце как током -
племяш.
И опять счастливо обнимает меня. И в этой искренности, открытости я опять угадываю наше родовое, и мне становится легко, будто попал я в свою семью. Родня.
Жена его, тетя Тина, вовсю хлопочет, собирая на стол. Пошептавшись с ней, дядя Коля поднимается:
- Я сейчас, на минуточку.

Идем вместе. Не могу я отпустить его - столько вопросов! И просто - хочу на него смотреть.
В магазине расплачиваться я ему не позволяю. По обстановке дома, по одежде понял: не густо живут. Знаю я эти стариковские пенсии.
- Ну смотри,- смиряется дядя Коля, и что-то гаснет в его лице.
И хотя по магаданскому времени уже утро, сна у меня ни в одном глазу. И долго, как на исповеди, рассказываю о своей жизни. Ни с кем, даже с сестрой, не говорил так никогда.
А дядя Коля спрашивает и спрашивает, как будто всю жизнь мою до самой мелочи хочет понять и узнать.
- Дядя Коля,- осторожно начинаю я о самом главном,- • а как же так получилось, что мы только сейчас встретились?
Лучше бы я не спрашивал.

... Листок, вырванный из ученической тетради, мелко исписан химическим карандашом. Отдельные буквы расплылись, стерлись. Это письмо моей матери, незадолго до ее смерти:
"Жизнь наша не дюже веселая, Коля. Я уже третий месяц не встаю, и кружку воды некому подать. Видно, уже не встретимся. И Валерий мой без меня тоже не жилец. Боже, и зачем я его только рожала".
Потрясенный, я поднимаю глаза на дядю Колю. Ничего, ни одной мелочи не осталось мне от мамы, и вдруг это письмо... как с того света.
- Я тогда сразу собрался и поехал к вам. Нюру уже похоронили. Что творилось у вас дома - не расскажешь. Вас четверо - мал мала меньше. Голодные, грязные... Тебе чуть больше года было...
- Четверо? - вопросительно смотрю я на него. - У меня две сестры.

- Была еще Мира - года на три старше тебя. Она в тот же год умерла. Ошиблась Нюра. Не выдержал я тогда, -продолжает он, — обидел Мишу, убийцей прилюдно назвал. И уехал. И с тех пор все. Потом-то я понял, что не прав был. Не прав. Вас вытягивал отец, сутками на работе пропадал. А сам-то инвалид. Какой уж тут уход за больной.
Мы бы, наверное, помирились, да тут еще удар. У нас-то с Тиной к тому времени уже четверо ребятишек было. А в день на всех иногда стакан жмыха да лепешки из мяки-
ны с корой. Про одежонку, обувку - и не говори. Из голенищ своих сапог придумал я им сшить тапочки - на все времена года. И вот, помню, сижу, шью, а сосед заходит, посмотрел и спрашивает:
- А сапоги сможешь стачать? Заплачу.
- Было бы из чего,- говорю.

Принес он материалу. Сшил я ему, не помню, пар шесть или семь. И откуда же знать, что кожа та - ворованная. Как соучастнику, дали мне пять лет; и на ордена не посмотрели. Тогда с этим строго было. Ну, а после отсидки и гордость, и стыд; словом, откачнулся я от всех. Да и они, -усмехнулся он, - не очень-то стремились... Отец твой партийный был, зачем ему в анкетах такой родственник...
Так и не спали мы в ту ночь. А там рассвет забрезжил за окнами, и уже пора было мне собираться. До Чебоксар я решил добираться на "Ракете". Мы потихоньку шли через сонный утренний город. Дядя Коля часто останавливался, виновато поглядывал на меня, передыхали. Я знал, что он перенес инфаркт.
- Эх, посмотрела бы на тебя Нюра, - в который раз сказал он уже на пристани. - Ну неужели нельзя им оттуда хоть одним глазком на деток своих, а, Валер?
Я молчал.

- Ну ладно. Вот скоро увижу ее - сам расскажу.
- Ну что вы, дядя Коля. Вам еще жить да жить. Ни он, ни сам я не верили сказанному.
Матрос бросил сходни, и редкие пассажиры пошли на посадку.
- Деньги-то, деньги у тебя есть? - засуетился дядя Коля. Вчерашние неизрасходованные бумажки толкал мне в ладонь.
- Дядь Коль, - горло у меня перехватило, и я ткнулся лицом в его колючую щеку. - Мы обязательно, приедем... в отпуск, посмотрите на моих...
- Дом твой - хоть весь занимай. А пляж какой летом... золотой, Валера. На югах разве так...
И что-то еще, беспомощное, срывал с губ холодный речной ветер.
Отдали швартовы, и "Ракета", разворачиваясь, медленно пошла на стрежень реки.
Удалялся причал, на котором, прощально подняв руку, стоял старик в старом черном пальто. Так неожиданно обретенный родной мне человек.
Вцепившись в поручни, не отрываясь смотрел я на него. "Ракета" поддала ходу, и вот уже отодвинулся берег, причал, черная одинокая фигурка, и не взглядом - сердцем угадал я последний прощальный взмах!
...В Москву я опять возвращался поездом. Соседями моими оказались тоненький совсем юный парень и смешливые, шумливые девчонки. По туристическим путевкам ехали они из Удмуртии во Францию.
И, конечно же, всю дорогу распевали песни. Особенно хорошо пел Володя.
- Володя, Володя, - стали просить девчонки, а спой нашу.
Володя не отказывался. Специально для меня он перевел, о чем песня:
- Если у тебя в доме праздник и у души вырастают крылья, вспомни, где сейчас твой брат. Не холодно ли ему, не грустно... Вспомни свою сестру - весна ли в ее сердце. Всех родственников, далеких и близких, созови в дом, на свой праздник. Никого не забудь. Ведь они - родная твоя кровь.
Как он пел!

И без перевода я бы понял - о чем. Была в песне тревога за близкую душу, тоска птицы, отбившейся от стаи, боль ручья, пробивающегося к реке...
Я отвернулся к окну и снова увидел, как неумолимо отлетает в заплаканную дождями даль стариковская фигурка в длинном черном пальто. Вот она становится меньше, меньше, превращается в каплю и исчезает совсем.
Капля родной крови.
...С московскими заказами моими Зинка справилась отлично, даже слишком. Ворох пакетов, коробок, свертков возвышался в углу прихожей.
Как же я это повезу?

Верка, старшая племянница, примчалась сюда прямо с
работы. Если что не возьму - ей останется. Ну что ж - приятно доставить человеку радость.
Я стал перебирать покупки, освобождая их от коробок, бумаги, откладывая не очень нужное и громоздкое.
Зинка помогала мне упаковывать чемодан.

О дяде Коле я рассказал ей еще вчера. Она помолчала, а потом мягко посоветовала:
- Ты не суди их, Валер! Нам сейчас их не понять. Судить-то как раз я никого и не собирался. Но иного,
видно, старшая сестра, верная хранительница наших семейных традиций, и сказать не могла. Она не подозревала, что существует иное.
...Торопясь сами и меня подхлестывая, вприпрыжку помчались дни, недели, месяцы. Время от времени от дяди Коли приходили письма, где он передавал всем приветы и рассказывал о своей жизни. Я отвечал ему в том же духе. Поговорил я и с сестрой, по телефону.
- Я тебя понимаю, - невесело говорила она в трубку, -но жизнь сейчас такая, Валер. Мы хлебнули, помнишь, пусть хоть наши дети порадуются.
Голос ее звучал отчетливо, будто между нами и не шесть тысяч километров с хвостиком. Раньше этому факту я не придавал значения, теперь только дошло, как далеки мы друг от друга.
- Ты тоже хочешь радоваться жизни? - поймал я за рукав сына. С футбольным мячом в руках он уже собирался на улицу. - Ну, готовься, поедем в отпуск... на Волгу, к дяде.
- Сейчас? - Сын отбросил мяч и уже порывался вытащить чемодан.

- Да не сегодня, Вань. Недельки через две - иди гуляй. Говорил с ним, а сам поглядывал на жену. У нее были
свои планы на отпуск, и Павлово в эти планы не входило. "Сложно добираться, незнакомые люди, там плохо со снабжением... чем детей кормить будем?"
- А где сейчас хорошо, Люд. И в Молдавии за мясом в очереди постоять надо, а в Крыму что - забыла? И потом -я же обещал приехать.

- А я хочу отдохнуть. Там хоть мама поможет - устала я.
Дело дошло до слез, и мы полетели в Молдавию. Съездили и на Черное море, и у друзей в Киеве погостили -северный отпуск большой. Загорали, купались, наедались впрок витаминов, в дождливые дни отсыпались.
И однажды мне приснилось, будто со сцены громадного концертного зала голосом давнего моего попутчика и на его языке пел дядя Коля. И как тогда горькое и одновременно сладкое чувство подкатило к сердцу и, наверное, я всхлипнул во сне, потому что жена разбудила меня и велела перевернуться на другой бок... Сон переменится.
А дома, перебирая накопившуюся за отпуск корреспонденцию, я увидел письмо из Павлова.
Уже адрес, написанный не угловатым стариковским, а незнакомым округлым почерком, заставил насторожиться: "У нас горе, Валерий Михайлович, 22 августа умер папа. Вечером копался в огороде, потом сел на скамеечку. Мы думали, уснул. Мама пошла звать на ужин, а он уже мертвый. .. А он до последнего все ждал вас в гости... Вот Валера приедет, посмотрю, какие там у меня внуки на Севере есть... Две комнаты наверху для вас велел убрать и никому не разрешал заходить..."
Я не суеверен, но сразу же вспомнил сон и понял, что то была последняя весть от дяди Коли.
Он со мной, значит, попрощался.

Перечитала письмо и жена, виновато помолчала, вздохнула:
- Ну что же теперь делать, Валер...
- Как что, - хрипло выдавил я,- продолжать радоваться жизни.

Валерий Фатеев