odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Аника-воин...

АНИКА-ВОИН

Маленькая человеческая фигурка наконец-то вскарабкалась на вершину, секунду помаячила на молочной плоскости неба и с криком ринулась вниз...
- Есть упоение...
Крик и полет оборвались вместе. Только снежный фонтан ударил и, вынырнув из него, стремительно покатилась вниз красная лыжа...
- Цел? - Я помог Володьке выбраться из сугроба.
Он что-то буркнул, отряхиваясь, и заковылял за лыжей. Потом опять полез вверх. - Есть упоение...
- Может, хватит?
- Нет, ты понимаешь, в чем тут дело! Главное, допеть фразу, и будешь уже внизу. Пока поешь - удержаться на ногах! Всего две секунды - "Есть упоение в бою

и мрачной бездны на краю".
- Лучше ори "мужик что бык"! Короче и точней.
- Нет, это не то, как-то не вдохновляет.
Шут с тобой. Я расчистил площадку, собрал сушняк. Благо в русле и на островах Детрина его пропасть.
- Есть упоение в бою...
- Трах-бах, - машинально отметил я.
В большой закопченный чайник натолкал снега, пристроил его на рогатину, чиркнул спичкой. Слабенький задыхающийся огонек нерешительно подрожал, лизнул

бересту, сухие ветки - пых-пых-пых - прямо на глазах стал расти, раздуваться, с победным гулом замахал дымным хвостом.
- И мрачной бездны...

- Трах-бах!
Тут до меня дошло, что песня стала куда длиннее. Я с любопытством приподнялся.
- Есть упоение в бою и мрачной бездны на кр-р-ры... ах. Чуть-чуть не устоял. Самую кручу пролетел, а на сочленение горы с берегом не среагировал.
И все-таки он допел. Лихо развернулся на вираже и под-
катил к костру. Весь в снегу, с царапиной на щеке, но счастливый - как международное первенство выиграл.
- Хочешь попробовать?

- Слуха нет, - отшутился я, всей спиной вдруг почувствовав громадину склона.
...Забулькал на костре чайник. Мы долго смотрели на огонь и пили черный обжигающий чай. До тех пор пока наверху, на сопках, не зашумели лиственницы.
- Ветерок пошел, - перехватил мой встревоженный взгляд Володька.- Пурга будет.
Быстро собрались, погасили костер. Что такое мартов-. екая пурга на Колыме - мы знали. А до жилья километров десять по целине.
Накрыло нас на полпути. Будто хлестнуло по долине, и в снегу мгновенно исчезли, пропали и небо, и земля. Ветер летел с такой силой, что казалось - ляг на

него - удержит.
- Может, закопаемся, - прокричал я на ухо Володьке. Он отрицательно мотнул головой и опять пошел впереди, пробивая сугробы.
Так продолжалось час, два... вечность.

Я устал уже проклинать себя за эту легкомысленную вылазку, за то, что поддался уговорам, что вообще связался с Володькой, как вдруг ткнулся носом прямо в

его спину.
- База, - постучал он лыжной палкой по высокому деревянному забору. - Сейчас ко мне, отогреешься.
Скорее в тепло. Сбросить рюкзак, лыжи, сесть, а еще лучше бы лечь, упасть...
Жил Володька в .одном из балков, щедрой пригоршнью рассыпанных по окраине нашего маленького северного городка. Вагончик, а к нему уже сам он соорудил

пристройку -коридор и комнатку для себя. Был в комнатке стол, скамейка, накрытая толстым войлоком. На полу двухпудовка, на стене гитара и цветные

картинки из журналов.
Пока я негнущимися пальцами расстегивал пуговицы и замки, Володька зашел в балок и вернулся с подносом, заставленным тарелками. Из ниши в стене - чем не

холодильник - вытащил заиндевелую бутылку.
- Мои уже спят, - вполголоса сообщил он, - придется самим хозяйничать.
Ухала за тонкими стенками пурга.
- Прекрасно погуляли, - заключил Володька.
- Да уж!..
- Что ты, что ты! - загорячился он.- Ведь это же здорово, когда пурга, дождь, гроза. По мне хуже нет, когда погода стоит монотонная, серая, как мертвая.

А тишина, туман -знаешь, как они давят. Будто гирю на шею положили и сгибают, сгибают. Любую речку переплыть можно, с любой пургой побороться. А как

бороться с тем, что нельзя ухватить, а?
В чем-то я его понимал.
- Да ты, никак, поэт.

Володька замолчал, будто споткнувшись. Потом, поколебавшись, достал толстую общую тетрадь.
- Давно хотел показать, да как-то не решался. Посмотришь?
Он робел. Чувствовалось, как важен для него этот шаг и как страшно ему услышать приговор.
...Всего - кроме робости - я мог ожидать от Володьки Рудакова. Помню, как впервые появился он в нашей редакции. Я как раз расшифровывал диктофонную

запись. Перебивая диктофон, рявкнул селектор:
- Зайди ко мне!

Рявканье редактора меня не напугало. Все знали, что у него неладно со слухом.
Но сейчас шеф был явно рассержен. Перед ним лежал вчерашний номер газеты, и я увидел, что мой очерк - на целую полосу - которым я втайне гордился - густо

перекрещен красным.
- Ошибка? - виноватым и в то же время будничным голосом спросил я. Когда ошибка, то только так и надо. Мол, виноват, но в нашей работе без накладок не

обойдешься. Так что явление нормальное.
- Вранье! - раздался молодой басок, и тут только я заметил незнакомца. В углу сидел коренастый паренек в белом подшлемнике и рабочей спецовке. - Но не по

вашей
вине, — заторопился он и поднялся. — Вас просто ввели в заблуждение, обманули.
Это он по наивности своей думал, что если журналист наврал потому, что его обманули, кому-то легче. Мало того, что для читателей в любом случае ты так и

останешься лжецом, а для обманувших и для себя самого ты еще и дурак.
- В общем, разбирайтесь,- сказал редактор.- Потом доложишь.
- Я из этой бригады, - представился паренек,- Рудаков. А дело тут такое.
Он стал рассказывать...

Да, провели меня как мальчишку.

То, за что я хвалил бригаду, оказалось липой и элементарной припиской. На выемке грунта работал экскаватор, а показали ручной труд. Жилой дом по

Советской и вправду бригада раньше срока сдала - только до сих пор там одно звено держат - недоделки устраняют.
- Ну и насчет хозрасчета,- закончил Володька. - Совсем перебор. Никто и никогда не считал, сколько мы расходуем бетона, досок, энергии. Выводят средний,

а для "маяков" чуть-чуть и натягивают. Да у нас на площадке даже счетчика нет, о чем речь.
- Ваши замечания все?

- А это не мои замечания,- чуть обидевшись, сказал Володька. - Бригады.
- Ну уж, бригады. Что ж вы, о липовых нарядах только узнали? А когда в ведомости расписывались, что же не возмутились?
- ...Словом, так,- заключил редактор,- пусть бригада соберется и обсудит очерк. Я с управляющим трестом договорюсь. Думаю, им самим интересно будет...
Бригада отделывала школу и собралась прямо в одном из классов. Для начальства притащили откуда-то стол, накрыли газетами. Положили доски на козлы, и

начальник участка сказал, что очерк вызвал споры и надо обменяться мнениями.
- Дак я-то что,- простодушно развел руками Антоныч.-Сказали - зачитай, я исполняю.
Рабочие засмеялись. Бригадир аккуратно свернул листочек и спрятал его.
- С приписками надо кончать. Мне-то старому (он пропустил крепкое словцо - начальник укоризненно покачал головой), а вот молодых портим. Они уже иногда -

и работа есть - не работают: напишут, говорят.
Но тут поднялся начальник планового. Я знал, о чем он будет говорить.
- Стройка, мужики, процесс сложный. Где-то что-то не состыковалось у одного из наших субподрядчиков, а страдаем мы. Цемент на район не дали, техника

поломалась. Да, приходится иногда выводить, брать, так сказать, в долг у будущего. Но давайте сделаем перерасчет хотя бы за последний месяц. Хотите,

скажу, чем все это кончится.
- Давай, чего уж.
- Из нас кое-кого накажут, так. Вас попросят добровольно вернуть незаконно полученные деньги - премии, так! Зарплата будет тю-тю! И вы со стройки

побежите, так? Ведь побежите?
Собрание молчало.

- А значит, и школу эту вовремя не сдадут. И дом, где многие из вас, в том числе Рудаков, ждут квартиры,- тоже.
- Это что? - опять не выдержал Рудаков,- вы приписки, махинации оправдываете?
- Ну, насчет махинаций еще надо доказывать. Тут пока ты один, Рудаков, это утверждаешь. А Антоныч, он больше об этом в целях профилактики, что ли.

Теоретически.
Антоныч только головой дернул да шеей покрутил, будто воротник ему мал стал, но смолчал.
И все смолчали. А потом недовольный чей-то голос пробурчал:
- Давай завязывай. На смену завтра.

И все собрание. Я облегченно вздохнул. В решении, копию которого мне вручил потом секретарь парткома, только и было: "обсудили, сочли правильным...

решили работать еще лучше".
А Володьке я сказал, что в общем-то он во многом прав, но плетью обуха не перешибешь, нет. Тут система нужна и долгая кропотливая работа.
Вряд ли он тогда внял моему совету. Но отношения наши заладились... мы оказались соседями, оба любили по сопкам в выходные побродить, в футбол погонять.
...И вот стихи. Я перевернул несколько страниц. Конечно, "кровь-любовь", страсти-мордасти, весь набор из жестокого романса поэта-дилетанта.
- Ты не здесь, - поморщился Володька, - в покое. Тетрадь я захватил с собой,
Разумеется, на следующий день мне выпала командировка на отдаленный прииск, а потом надо было срочно писать в номер, после в другой, пока еще свежи в

памяти лица, звучат в ушах голоса, пока еще можно остановить фразу, так удачно подслушанную в поездке. А потом приспели другие дела... и не было, не было

времени взяться за Володину общую тетрадь. Да мало ли подобных тетрадок и стихов прошло через мои руки. Десятки, сотни. Школьницы, торопящиеся загнать в

клетку рифм свою весну, пенсионеры с поэмами-инструкциями... Боже, что это за тяжкий труд искать в них поэзию, да просто живое человеческое слово. И

отвечать...
"Уважаемый товарищ имярек. Внимательно прочел Ваши стихи. Что-то понравилось (а что, убей Бог, не скажу!). Но поэзия - дело нелегкое (в грамм добыча - в

год труды). Надо учиться, читать классиков.
Ждем новых писем..."
Я столкнулся с Рудаковым уже весной, на депутатской сессии. Володька, оказывается, депутат горсовета.
. Крепкий, плотный, Володька навис надо мной, на его лице читалась робкая надежда.
- Ну как?
- А знаешь, ничего,- нахально соврал я.- Кое-что, может, отберу для публикации. Но, понимаешь, стихи - дело серьезное.
Дотронулся до его плеча и - как откровение:
- Учиться надо.

Именно так - похлопать по плечу и дать мудрый совет -назидание старшего товарища: учиться надо.
Он радостно встряхнул своим белобрысым чубчиком, заторопился:
- Да я понимаю, читаю - поступать надумал и...
Ах, каким счастьем бывает иногда звонок даже на очень скучное совещание.
А на совещании он отчудил. Уже и проект прочитали. "Дополнения есть?" - спрашивает председательствующий. -"Нету!" - хором кричат все. Но тут поднялся

Володька. "Как это нет? - говорит, - я сказать хочу".
Председательствующий пожал плечами. Дело-то обсуждалось простое - помещение для спецмагазина выделяли. Для обслуживания ветеранов войны.
Начал Володька странно - с вопроса:
- А куда сначала это помещение хотели?

Заместитель председатели горисполкома Анохин - дородный, умный мужик, давно бы в председателях ходил, если бы за браконьерство не погорел, властно

оборвать хотел:
- Товарищ... э Рыбаков. Мы же договорились - вопросы в письменном виде.
- Рудаков я. А магазин этот под молочную кухню планировался. Я-то строил, знаю. И знаю, что в нынешней молочке творится. По два часа женщины с колясками

- на улице - в очереди.
Помолчал и совсем тихо:
- На месте фронтовика, если он настоящий, я бы в такой магазин не пошел.
И все - сел.

Ну тут ему и досталось. Во-первых, он еще не на месте, во-вторых, недопонимает, в-третьих...
Мне его даже жалко стало. И досадно. Аника-воин выискался.
Так я ему потом, на бегу - торопился в номер отчет сдать с сессии - и сказал:
- Аника-воин!

А потом меня перевели в областную газету, и все дела, в том числе и стихи в общей тетради, были отложены и... забыты.
...После долгого отсутствия всегда находишь перемены. Как похорошел, подрос мой городок. Пятиэтажки шагнули и самому берегу. И на том месте, где стояли

балки строителей, уже зиял громадный котлован.

Но несколько вагончиков, в том числе и его, приметный, стояли на окраине, правда, уже не на северной, а на южной стороне.
Он был дома. Строгал какой-то брусок.
Поздоровались. Выглянула из балка его тонкобровая Ольга, кивнула и исчезла.
- Дуется, - сказал Володька. - Что квартиру не получил. А чего - так когда-нибудь нас и в Сочи завезут. А там знаешь сколько такой вагончик, да с

пропиской - ого! Вот только стенки ободрали, без меня перетаскивали.
- А ты где был?

- На установочной сессии, - небрежно сказал Володька. - В Дальневосточный, на филфак поступил.
Но слова эти он произнес и поздравления мои принял как-то слишком уж ровно. Равнодушно, точнее. Что-то его мучило, и даже о стихах своих, к моему

облегчению, не спросил.
Это "что-то" я узнал от других. При распределении жилья против Володькиной кандидатуры был Анохин. Есть, мол, более нуждающиеся. Рассказали и о причине.

В составе комиссии Володька проверял мясозавод. Выяснил, что уплывает "налево" мясо-колбаса. Прижатая к стенке, директор огрызнулась: "Вы же и берете,

Анохин, к примеру".
На очередной сессии молодой депутат Рудаков встал и громогласно все изложил.
Возмущенный Анохин потребовал разбирательства.

Районная комиссия обвинения Рудакова не подтвердила.
Я представил себе, как оно шло, это разбирательство. Директор мясозавода от своих устных обвинений отказалась, конечно, а взять с нее письменное

объяснение еще при проверке - у Володьки опыта не хватило. Наверное, думал, что если в присутствии людей один что-то скажет, то-сказанное всегда легко

подтвердить. Он вообще хорошо о многом думал.
Но я уже влезать в это дело не стал, слава Богу, ученый. Да и что я мог поделать - рядовой газетчик.
А тут отпуск, командировки одна за другой - оглянуться некогда.
И то ли от переутомления, то ли от чего другого, но я вдруг надолго заболел, и сразу появилась уйма времени -читай, решай кроссворды, смотри телевизор, а

надоест -спи.
И тогда-то, перебирая бумаги, наткнулся я на общую тетрадь.
Взглянул мельком. И этого было достаточно, чтобы тренированный взгляд схватил строчку:
Я сюда прихожу не просто...

Дальше уже сработало любопытство. Куда это "сюда" и почему "не просто"?
Я сюда прихожу не просто посидеть, посмотреть в ручей — здесь слезает с меня короста всяких жизненных мелочей.
Да! Я даже на обложку тетради посмотрел. Точно - В. Рудаков:
Стал читать все подряд.

"Нас нельзя упрекнуть неудачной судьбой - сами выбрали путь к высоте голубой. Ясно видим мечту - хоть глаза завяжи - высоту, высоту, этажи, этажи..."

"Дом скрипел, гремел, работал. Брызги, стружки, перестук. "Не робей! - хохочет кто-то. - Подходи, закурим, друг!"
Это были стихи.

"Жизни его этап - упрямые этажи. Строил дома прораб -сам во времянке жил. Строил в жару и снег, наперекор дождям, строил прораб для всех - и не успел для

себя!"
Болван, что мне стоило заглянуть тогда дальше первых страниц - тут же наверняка его ранние стихи. Ну да, вот и дата — 1970 год. Это ему лет шестнадцать

было...
А вот еще: "Летят над миром чьи-то жены, стучат на
стыках их вагоны... Глаза их строги и ясны. Мужья в беде -о женах сны. К ним тянутся чужие руки - стареет женщина в разлуке".
Я вижу дыма жирный жгут.'
И мечется огонь проворный
Архивы жгут...
Архивы жгут!
Архивы жгут, и дым их черный
Страшнее мне, чем крематорный.

Я читал долго. Почти всю ночь. И люто завидовал. И Потом, даже не пытаясь заснуть, думал. Конечно, у него недостает техники. Техника есть у меня, но так

я писать никогда не буду...
Конечно же, я заторопился ему ответить. Сразу. Немедленно. Откровенно и подробно. Испортил несколько листов и остановился.
Как я ему объясню, почему больше года держал тетрадь... не читал? А если читал, то где были мои восторги раньше? Чем я оправдаюсь за то, что у него -

поэта! - украл его Время.
Нет-нет, надо сначала дать подборку в газете. Тогда Володьке* можно заявить, что боялся высказать свое мнение, ждал вывода редколлегии. Да он тут, после

публикации, на седьмом небе от радости будет. Еще бы — сразу в областной газете, а то и в альманахе.
Я сделал эти подборки. Почистил по мелочам, отпечатал в двух экземплярах и, как только выздоровел, разнес по редакциям.
В альманахе сказали "почитаем", а в газете взяли, и вскоре в праздничной полосе вышли Володькины стихи.
И на следующий же день с первым утренним автобусом ехал я к Рудакову. В портфеле лежали свежие, еще краской пахнущие газеты.
В городке, на автобусной остановке, встретил бывшего ' своего соседа, лейтенанта милиции Петра Кулешова. Он был на машине.
- О, как кстати. Помоги добраться до южной окраины. У меня встреча с Рудаковым, а времени в обрез.
- С кем-с-кем встреча? - переспросил он. С Рудаковым. Да ты знаешь его.
Петр секунду поразмыслил и газанул. Но вырулил почему-то в другую сторону.
- Он что, уже не живет там?
- Не живет.
- Квартиру получил?
Кулешов опять как-то непонятно буркнул:
- Получил.

И тут же резко, так что я в ветровое стекло лбом въехал, остановился.
- Вылазь.
Я оцепенело сидел. Мы были у ворот кладбища. Какая-то надежда еще догорала во мне, и я жалко, глупо, по инерции продолжал: — Они что тут, работают?
- Нет, - философски сказал Кулешов. - Они свое отработали.
Он провел меня к могилке, без него я бы не нашел. Маленький деревянный обелиск безо всяких надписей и знаков.
- Фотография была, - вздохнул Кулешов, - да видно, ветром сорвало.
.. .В маленькой тесной кухоньке Кулешова мы пили водку и он рассказывал:
- Тут вообще-то темная история: убийство - самоубийство. Жену с детьми к родным отправил, а сам "загудел". Прогулы. С работы раз приходят - закрыта

дверь. Второй раз - тоже. Обратились в милицию.
- Постой, он не пил вроде.
- Это он до отсидки не пил.

- Какой... отсидки?
- Ты и этого не знаешь! На учебу он поехал во Владивосток. Подрался. Как он объясняет, кого-то обидели, он вмешался, но свидетелей, доказательств - нет.

Свидетелей нет, а парень он здоровый, знаешь. Словом, зацепил одного. Полгода железную дорогу строил.
Вернулся, а тут ему наплели - Ольга твоя, мол, гуляет.
Ну, представь его состояние. То депутат, уважаемый человек, счастливый муж и отец и вдруг... такое. Ты же знаешь, как у нас любят: падающего - толкнуть.

Закон самбо. Всякая шваль, что и пальца его не стоит, грязь на него лила.
"А как бороться с тем, что нельзя ухватить", - вдруг вспомнилось мне Володькино...
- Так что косвенные доказательства его самоубийства есть.
- А убийства'?

- Пил он не один - еще трое. Все птахи перелетные, та еще публика. И ушли почему-то через окно. И магнитофон его забрали.
- Нашли их?
- Нашли. Думаешь, Кулешов зря свой хлеб ест? В Хабаровске взяли. Ну и что! Магнитофон Рудаков им продал -и правда в квартире деньги обнаружили. Через

окно вылезали, потому что хозяин ключи спьяну не мог найти. И главное - время их ухода и смерти не совпадает. Не намного, может, часов на пять-шесть, но

не совпадает.
- Ну а твое, личное мнение?
- Мое? Как бы там ни было, погиб он потому, что один остался. Совсем один. И он к этому шел.
- Ольга-то как?

- Ольга замуж вышла через месяц,- жестко сказал Петр и в свою очередь спросил:
- А тебе-то зачем он вдруг понадобился? Ты последний год тоже не здорово с ним контачил.
Я попытался объяснить.
- Да-а,- протянул Петр.- Все мы...

И пошел отсыпаться перед дежурством.
...Цветов в поселке я не нашел и перед отъездом положил на могилу газеты с его стихами, крепко придавив их тяжелым камнем.
"...Прощаясь, не видел я взлетных полос и поезд не бросил мой крик под откос. На шумный перрон не ступила нога, не сдвинул винтами корабль берега..."
Бежали за окном автобуса волны сопок.
И все звучало его, мной полузабытое:
- Главное, пока поёшь, - удержаться на ногах! Я знаю, почему ты не удержался, Володька! Как жить теперь мне?
...К счастью, все это вскоре прошло.

Валерий Фатеев

Tags: Колыма, рассказы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments