Ерофей Павлович Хабаров...(8)

В ЯКУТСК – ЗА ПОМОЩЬЮ
Хабаров прибыл в Якутск 26 мая 1650 г. и доложил Францбекову о вновь открытом крае. Желая заручиться и в дальнейшем его помощью и стремясь привлечь в экспедицию как можно больше людей, Хабаров всячески расхваливал новые земли. Он рассказывал про обширные луга, тучные амурские земли, на которых «родится шесть хлебов: ячмень и овес, и просо, и горох, и гречуха, и семя конопляное». Высказал Хабаров уверенность и в том, что с присоединением Даурии Восточная Сибирь будет обеспечена даурским хлебом, правда, при условии ее заселения русскими хлебопашцами: «заведутся тут в Даурской земле пашни, и ... будет прибыль большая, и в Якуцкой ... острог хлеба присылать будет не надобно (из Енисейска. – Г. Л.), потому что де... с Амура-реки через волок на Тугирь-реку, в новой острожек переходу толко со сто верст, а водяным путем из того Тугирского острожку на низ Тугирем-рекою и Олекмою и Леною до Якуцкого острогу поплаву на низ только две недели».

Рассказывал Хабаров, что «по Великой реке Амуру леса темные и большие есть, что соболя и всякого зверя в них много и что амурские соболи лучше ленских». А в Амуре «осетров и всякой рыбы много», и по ее обилию Амур не уступает Волге.

Не забыл Хабаров повторить в съезжей избе и рассказ даурки Моголчак про князя Богдоя, который жил в далеком «рубленом городе», совершал набеги и брал пленных на Амуре [31]. Неясные сведения, полученные от местного населения о южных соседях, скорее воспринимаемые как слухи, не давали основания сибирской администрации предполагать о подчинении Приамурья какому-нибудь государству. Тем более что ни Хабаров, ни его предшественник на Амуре Поярков не видели там каких-либо следов государственности: гарнизонов, администрации, сборщиков налогов и т. д. Сообщение же о набегах соседей, захвате ими заложников не смутило российскую администрацию. Ей было хорошо известно, что до вхождения в состав Российского государства многие народы, проживавшие в южных районах Сибири, подвергались нападениям калмыков, киргизов, монголов. И отрядам русских служилых людей на протяжении XVII в. приходилось неоднократно защищать от этих набегов население Сибири.

По докладу Хабарова Даурия рисовалась сказочно богатой страной, которая «против всей Сибири будет украшена и изобильна». Просьбу о необходимости посылки в Даурию помощи Хабаров подкреплял чертежами Олекминского пути (рек Олекмы, Тугиря, Урки и Тугирского волока), верхней части Амура и Лав-каевых крепостей, заметив при этом, что «такие крепости не такими людьми имать» и что «тех городов ему засесть было некем» [32].

Выяснив, что присоединение и освоение Даурии могло принести реальную пользу казне и ему лично, воевода Францбеков отпустил с Хабаровым на Амур 20 человек служилых людей во главе с казачьим десятником Третьяком Ермолиным сыном Чечигиным. Из якутской казны служилым выдали 3 пушки – одну медную и две железные, а также порох и свинец.

Позаботился Хабаров и о своих товарищах. На 12 из них он составил послужной список с подробным описанием их службы на Амуре и добился от воеводы их поверстания в служилые казаки. Францбеков исполнил просьбу землепроходца и сообщил об этом в Сибирский приказ в своей отписке: «По расспросу приказного человека Хабарова, которые промышленные люди с ним были, велели их за их службу и впредь для даурской твоей, государь, службы, поверстать в березовской оклад... 12 человек». Факт зачисления в службу промышленников из отряда Хабарова позволяет утверждать, что в период с 1650 по 1652 г. с Хабаровым в Даурии было не 20, как принято считать, а 33 служилых человека.

Вступление служилых людей в состав экспедиции дало возможность воеводе Францбекову именовать последнюю в официальных документах «войском», иногда «полком», участников экспедиции «полчанами» и еще раз подтвердить за Ерофеем Хабаровым звание «приказного человека». Отныне Ерофей Павлович как служилый человек стал называть себя «холопом государевым». Служилые люди, зачисленные в его отряд, обеспечивались жалованьем за счет казны. Оклад включал деньги, хлеб и соль. Каждому из них полагалось в год 5 руб., 5 четвертей ржи и 1,5 пуда соли.

По существующему положению в связи с отправкой на «дальнюю службу» жалованье выдавалось вперед, на следующий год, а иногда и на два. Поскольку в якутской казне хлеба не было, «чтобы от хлебной скудости служба не стала», Францбеков принудил нескольких торговых людей продать хлеб по казенной цене – по полтине за пуд, несмотря на то, что на якутском рынке в 1650 г. пуд муки ржаной стоил рубль. Часть этого хлеба была выдана в жалованье. Остальной хлеб купил Хабаров, который снова взял на себя обеспечение добровольцев, привлеченных в его отряд слухами о богатстве Даурской земли.

К моменту выхода из Якутска с ним было, кроме 33 служилых, 105 «охочих людей». Учитывая опыт первого похода, Францбеков официально разрешил Хабарову сверх якутского набора принимать в отряд всех желающих присоединиться к нему в пути. Только на Олекме таких оказалось 20 человек. Из них 12 пошли с Ерофеем Павловичем как его покрученники, а 8 человек – как покрученники торгового человека из Соли Вычегодской Павла Бизимова и промышленного человека из Мезени Петра Савельева [33].

В своей челобитной на имя царя в 1667 г. Хабаров писал, что в 1650 г. ему удалось набрать дополнительно к имеющимся в Даурии людям еще 117 человек «вольных охочих людей», которых он одел, обул, вооружил и обеспечил продовольствием. Благодаря содействию воеводы Францбекова, как и год назад, Хабаров получил из казны в качестве ссуды судовые снасти, холсты для парусов и на одежду, сукна, котлы, топоры, косы, серпы, пищали, порох, свинец – всего стоимостью в 4857 руб. 2 алтына. Часть этой суммы Хабаров внес в казну сразу, а остальную должен был заплатить по окончании похода. Тогда же, летом 1650 г., Хабаров занял у Францбекова 2900 руб., дав воеводе новую долговую запись с обещанием вернуть ему сверх занятой у него суммы еще 50% годовых.

Чтобы как-то расплатиться с Францбековым, придя в Даурию, Хабаров начал распродавать участникам экспедиции пищали, свинец, сукна, косы, топоры, серпы по очень дорогой цене и, по свидетельству очевидцев, «покрученников своих в долг втянул большой и кабалы имал на свое имя. А имал кабалы в пищалях, да в порохе, да в свинце рублев по 60 и по 70, а которые лучше – те по 80, и все войско у него в долгу, а не в долгу человек с 30» [34].

Перед отправкой на Амур Хабарову была вручена новая наказная память, в которой намечался дальнейший план действий русских в Даурии. В качестве форпоста продвижения русских в Приамурье назывался уже не Тугирский острожек, расположенный на подступах к Амуру, а находившийся непосредственно на Амуре Лавкаев городок. Его предлагалось «укрепить накрепко», «огненной бой, пушки на башнях поставить». Из городка посылать сборщиков ясака к князьцу Лавкаю и другим князьцам, среди которых названы Гильдига и Шилгиней, ставшие известными в Якутске со слов Хабарова.

Как и в первой наказной памяти, Хабарову предписывалось призывать в российское подданство «иноземцев» мирными средствами, или, как тогда говорили, «ласкою», устанавливать для них размер ясака «не в тягость и не в налог, а по их мочи», т. е. по возможности, чтобы ясачным людям жить под властью русского царя в безопасности, «стоятельно и прочно». На худой конец, в случае неповиновения и вооруженного сопротивления, рекомендовалось иное средство – военный нажим.

Наказная память 1650 г. интересна еще и тем, что Францбеков поручил Хабарову привести в российское подданство и князя Богдоя. Ни якутская администрация, ни Сибирский приказ тогда еще не располагали данными о территориальном распространении власти Цинской династии и полагали, что «Богдой» – правитель, правда, более сильный, чем Лавкай, Шилгиней и им подобные.

Поэтому в наказной памяти предусматривалась отправка Хабаровым к «Богдою» посланников из числа служилых людей и возможность приема Хабаровым посланцев от «Богдоя». При переговорах Хабарову рекомендовалось разъяснять мирную цель его прихода на Амур – «не для бою, а для призыву» населения в российское подданство. Обращаясь к посланцам «Богдоя», следовало говорить о том, что царь Алексей Михайлович милостив и не только не обидит тех, кто примет его подданство и будет ему непротивен, а, напротив, покажет новым подданным свою милость и щедро их одарит [35].

В Якутской приказной избе под руководством Францбекова прошел Ерофей Павлович обучение началам дипломатического этикета. В разговоре с иностранцами он должен был прежде всего «оберегать государьское именование», т. е. царский титул, устное и тем более письменное искажение которого или прописка (пропуск) в котором в те времена жестоко наказывались, вплоть до смертной казни. Хабаров попросил записать полное именование титула в данной ему наказной памяти. Цитируем запись целиком: «Бога, в Троице славимаго, милостию мы, великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Русии самодержец, владимирский и московский и новгородский, царь казанский, царь астраханский, царь сибирский, государь псковский, великий князь иверский, югорский, пермский, вятский, болгарский и иных, государь и великий князь Нижняго Новагорода Низовския земли, рязанский, ростовский и ярославский, белозерский и удорский и обдорский, кондийский и всея Северныя страны повелитель, Иверския земли карталинских и грузинских царей, Кабардинския земли черкасских и горских князей, и иных многих государств государь и обладатель».

Для передачи «Богдою» с Хабаровым была послана грамота, текст которой составил Францбеков.

Рассказ Хабарова о первом его походе в Даурию был подробно записан в Якутской приказной избе. Но он дошел до нас не в изложении самого Хабарова, который передавал события живым языком землепроходца, а будучи отредактированным в воеводской канцелярии либо дьяком Степановым, либо воеводой Францбековым. В таком виде он был включен в состав отписки Францбекова и Степанова, отправленной в Москву весной 1650 г. вместе с известием об организации экспедиции.

Редактируя и подправляя отписки Хабарова, Францбеков полагал, что чем больше трудностей экспедиции будет описано, тем выше ее деятельность будет оценена в Москве. Воевода был кровно заинтересован в этом. Поэтому и в первой и в последующих его отписках были допущены искажения ряда фактов, приведшие к неправильной характеристике действий землепроходцев и самого Хабарова некоторыми историками.

Опровержение современниками и очевидцами искажений в отписках воеводы началось уже во время пребывания Хабарова на Амуре. Например, в первой отписке Францбекова в Москву было написано, что даурка Моголчак не хотела добровольно давать показания и ее пытали («жгли огнем»). Факт этой жестокости был опровергнут даже недругом Хабарова и Францбекова дьяком Стеншиным, который, имея в виду этот конкретный случай, сообщил в Сибирский приказ, что Францбеков писал в отписке «чего там и не было». Пытку Моголчак отрицали в расспросных речах около 70 очевидцев, прямо заявивших, что «то писано ложно». Моголчак показания давала «своею охотой», т. е. добровольно, и «ее не пытали» [36].

В Сибирский приказ отписка Францбекова о взятии Хабаровым 5 даурских городков пришла через год, в 1651 г. На нее сразу же обратили внимание и передали в руки главе приказа боярину кн. А. Н. Трубецкому. Алексей Никитич Трубецкой играл тогда заметную роль при дворе Алексея Михайловича. По словам иностранцев, он был третьим человеком после царя и его родственника и «дядьки» Б. И. Морозова. С 1646 г. Трубецкой в течение 20 лет возглавлял два важнейших в стране приказа – Казанский дворец и Сибирский. Исследователь русско-китайских отношений В. С. Мясников считал Трубецкого «творцом восточной политики Москвы», имея в виду организацию им посольства в Китай и китайского торга в 50-х гг. XVII в.

Трубецкой очень заинтересовался отпиской о присоединении новых земель в Даурии. Правда, его интерес пока не связывался со взаимоотношениями России и Китая, потому что российская дипломатия в Москве и сибирская администрация не связывали имя «Богдоя», промелькнувшее в отписке Францбекова, с Цинским и тем более Китайским государством. Трубецкой спешил с докладом к царю по другой причине. В 1651 г. двор Алексея Михайловича все еще жил неприятным впечатлением от новгородского и псковского восстаний, и доклад об успехах в Приамурье пришелся бы как нельзя кстати. Трубецкой не ошибся.

Деятельность Хабарова и его полчан на Амуре получила одобрение правительства. «Царь указал и бояре приговорили» сказать им милостивое царское слово. Досталась похвала и руководителю Сибирского приказа.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ДАУРИЮ. ЗИМОВКА В АЛБАЗИНЕ
Из Якутска в Даурию Хабаров выступил 9 июля 1650 г. и пошел старым маршрутом – реками Леной, Олекмой, Тугирем, далее Тугирским волоком до Укача, из Укача – в Урку, с Урки в Амур. Хотя Хабаров пробыл в Якутске немногим больше месяца, он очень торопился, так как на Амуре он отсутствовал уже более четырех месяцев. Его беспокоила судьба оставшихся в Лавкаевом городке товарищей. Чтобы двигаться быстрее, он оставил на Олекме дощаники, пушки, пищали, порох и 40 участников экспедиции во главе со служилыми людьми Степаном Поляковым и Минулаем Юрьевым, а сам налегке поспешил на Амур. Но в Лавкаевом городке товарищей не было. Он застал их под Албазином в выстроенном ими острожке, осажденном даурами.

Появление многочисленного вооруженного отряда быстро решило исход борьбы: не приняв боя, дауры оставили Албазин и отошли вниз по Амуру. Однако в отписке Францбекова царю, написанной в мае 1651 г., после получения отписки от Хабарова, утверждается, что взятие Албазина сопровождалось кровопролитием и людскими потерями среди дауров: «даурские люди... с ними бой поставили, и билися... с ними с половины дня до вечера, и на том... бою их, даурских людей, многих побили, а у него, Ярофея, в полку ни одного человека до смерти не убили, только де... переранили двадцать человек» [37].

Содержание этой отписки искажало действительность, ибо из расспросных речей участников похода позже выяснилось, что с появлением Хабарова никакого столкновения под Албазином не было. Вот как рассказывает об этом эпизоде служилый человек Иван Седельников: «И пришел к Албазину Ярко Хабаров. И увидел Албаза государевых людей и из Албазина побежал, городок покинув. И они с Яркой в Албазин вошли» [38].

Заняв Албазин, Хабаров послал в погоню за даурами охочих промышленных людей во главе с Третьяком Чечигиным и Дунаем Трофимовым. Преследователи догнали дауров у городка князьца Атуя на следующее утро. Но дауры, завидев русских, зажгли город, «пометались на коней» и ушли вниз по Амуру, бросив стадо в 117 голов, которое Чечигин пригнал в Албазин. Здесь также не было столкновения с даурами: «боя у нас не было и даурских людей не побили, а взяли скота 117 животин, а государевых людей ни один человек не был ранен» 39. Отписка же Францбекова опять исказила факты, утверждая, что преследовавшие дауров полчане Хабарова «тех даурских людей постигли и с ними... бой учинили ... и на том бою много даурских людей побили,... а у них, у служилых людей, на том бою переранили девять человек» [40].

Зиму 1650 – 1651 гг. Хабаров решил провести в Албазине. Последний представлял собой небольшую крепость, построенную так же, как Лавкаев городок. Внутри Албазина было 8 больших юрт (по другим сведениям – 11), в которых и разместились люди Хабарова. В складах городка нашли большие запасы хлеба.

Пребывание Хабарова в Албазине продолжалось более 7 месяцев. Это время Хабаров использовал для разных дел. На первом месте было изучение нового края, знакомство с местным населением, приведение его в российское подданство и сбор ясака. Хабаров совершил два похода на нартах по Амуру – 24 ноября и 18 декабря. Иногда для сбора ясака он рассылал небольшие партии в улусы. Одна из них в составе служилого человека Третьяка Чечигина, есаула Василия Полякова, толмача Константина Иванова и 10 человек промышленников зимой 1651 г. побывала у дауров, живших на реке Ширилке (Шилке). Это был первый выход русских на Шилку со стороны Амура. Как сообщили казаки, они побывали в 5 юртах и убедили их обитателей «на роте, без боя» принять российское подданство, платить ясак «по вся годы» и дать аманатов. Дауры обещали склонить своего князьца Десаула, а тунгусы своего князьца Гантимура признать власть царя. Побывали полчане Хабарова в улусах Лавкая, Алба-зы, Шилгинея и взяли аманатов.

Вероятно, в зимнее время на самой короткой дороге через Тугирский волок, «где с Олекмы переходить русским людям пешею ногой сухим путем только два дня», был построен Тугирский острожек. Его строителями стали 20 промышленников, нанятых Хабаровым «на свои подъемы и проторы». Из Тугирского острожка началось объясачивание окрестных тунгусов. Здесь же Ерофей Павлович планировал завести пашню и поселить не менее 20 человек пашенных крестьян.

Но самым главным занятием зимнего периода был соболиный промысел. Соболя и другого пушного зверя здесь водилось много. Документы почти не сообщают нам о промысловой деятельности экспедиции. На это были свои причины. Интерес к промыслу скрывался воеводой, который присваивал часть десятой пошлины с соболей, добытых промысловиками, и всех соболей, присланных в счет долга Хабаровым. Охочие промышленные люди из отряда Хабарова также почти не упоминали о своих промыслах. Все они надеялись, что за даурскую службу будут пожалованы «государевым жалованьем» и станут не просто вольными охочими людьми, а служилыми казаками. Стараясь не подчеркивать свою материальную заинтересованность в промыслах, они прямо говорили, что пришли на Амур «не для своей бездельной корысти», а для службы. Бездельная корысть в понимании людей того времени связывалась с личным обогащением и игнорированием государственного интереса.

И тем не менее о начале промыслового освоения Амура экспедицией Хабарова можно говорить уже с зимы 1649 – 1650 гг. Летом 1650 г. промышленный человек Ворыпаев, жалуясь в своем челобитье на Хабарова, сообщал, что его промысловики добыли 1009 соболей, из которых 2/3 взял себе Хабаров. Эти соболи, вероятно, входили в состав той партии мягкой рухляди, которую Хабаров в 1650 г. прихватил в Якутск в счет своего долга. Только держа соболиные шкурки в руках и любуясь ими, Францбеков мог согласиться с мнением Хабарова, что «амурский соболь ленского лучше», и сообщить об этом с полной ответственностью в Сибирский приказ.

Через год, учитывая промысловое значение Амура, Францбеков включил в наказную память Хабарову пункт о том, чтобы Ерофей Павлович, будучи на Амуре, заказывал накрепко даурским князьцам Лавкаю, Гильдиге, Шилгинею всячески оберегать русских промышленных и торговых людей, «а грабить, побивать, ничем теснить и изобижать их не велеть». Немного позже он напоминал Хабарову о необходимости сбора с добытых соболей таможенной пошлины: «Да ему же, Ерофею Павловичу Хабарову, в новой Даурской земле, которые служилые и охочие... люди упромышляют по досугу промышленная мягкия рухляди соболей, и у тех людей с промысла имать государева 10 пошлина, от 9 соболей десятым лутчим соболем. Да те соболи записывать в книги именно. Да те десятинные соболи присылать в Якутской острог к воеводе Дмитрию Андреевичу Францбекову да к дьяку к Осипу Степанову за своею печатью».

Всю зиму 1650 – 1651 гг. полчане Хабарова занимались соболиным промыслом и сбором сведений о Даурской земле. Только по окончании охотничьего сезона в марте-апреле они собрались все вместе в Албазине. Работы было много. Рассортировывали добытые собольи меха, покрученники расплачивались с Хабаровым, а тот, в свою очередь, думал о выполнении кабальных обязательств перед воеводой-ростовщиком. Кроме того, Хабаров начал готовить подробный служебный отчет о зимовке в Албазине, в котором постарался изложить сведения, полученные им от местных жителей, о верхней, средней и нижней частях Амура, а также свои впечатления об этой реке.

От дауров и тунгусов он узнал, что, кроме Лавкая, Шилгинея и Гильдиги, ниже по Амуру проживали своими родами князьцы Атуй, Банбулай, Янкорей, Лотодий, Толга, Омутей и другие, а выше Албазина, в районе реки Шилки – неясачный князь Гантимур-Улан, которому подчинялись «многие большие тунгусские роды», в том числе шарадувы, нелюды, дулакагири. Шурин Гантимура Тыгичей заверил Хабарова в том, что Гантимур готов принять российское подданство и что он «с русскими людьми дратися не станет и ясак... с себя и с улусных людей (станет. – Г. Л.) платить» [41].

Это сообщение соответствовало действительности. Сыгравший заметную роль в политических событиях Приамурья во второй половине XVII в. Гантимур-Улан действительно вступил в российское подданство вскоре после того, как на Шилке появились русские отряды, пришедшие туда из Енисейска. В 1651 г. он впервые совершенно добровольно заплатил ясак – 73 соболя и 3 лисицы ясачному сборщику Якуну Сафонову [42]. В дальнейшем, как пишет В. А. Александров, «ни в каком упорстве и шатости замечен не был и пользовался доверием русской администрации настолько, что с него не требовали аманатов».

Уточнил Хабаров и сведения Пояркова о натках и гиляках, которые жили в низовьях Амура, «у моря и на море по губам и островам», об их занятиях и торговых связях. Натки и гиляки были независимы и ясака никому не платили. Торговать ездили к даурам и дючерам, а также на далекую реку Наун к Шамшакану, которому возили «добрую рыбу и птиц: кур, гусей, лебедей».

Из рассказов дауров и тунгусов Хабаров вновь и вновь убеждался в богастве Даурии полезными ископаемыми: железом, оловом, свинцом, серебром и др. Местные жители уверяли, что добираться от Албазина к месту добычи свинца и серебра, которыми особенно интересовался Хабаров, было недолго: «сухим путем через гору конем ехать две недели», а другим путем «с Шилки-реки к той серебряной горе ехать конем семь дней».

Как покажет будущее, эти сведения оказались абсолютно правильными. В 70-х гг. XVII в. русские положили начало опытной добыче в Приамурье свинца, олова и серебра, на основе которых на рубеже XVII – XVIII вв. начали действовать знаменитые Нерчинские рудники. В 70-х же гг. XVII в. в Забайкалье в районе Теленбинского озера, там, где был поставлен Теленбинский острог, русские рудоплавщики организовали железный промысел и выплавку «самого доброго уклада». В 80-х гг. в районе рек Зеи и Селемджи также началась разработка железной руды.

Во время зимовки в Албазине Хабаров опроверг данные, ранее полученные им и его предшественником Поярковым о хане Богдое (Барбое). Оказалось, что Богдоя как реального исторического лица нет, а есть «земля Богдойская». В этой земле, согласно одним сведениям, правил Алан Батур Кан, согласно другим – Шамшакан, который «воюет Никанскую землю» – Китай. Долгое время русские считали, что это два человека, один из которых подчинялся другому. Советские историки полагают, что «Шамшакан» – скорее всего маньчжурский император Шуньчжи, который боролся за упрочение своего владычества в Китае, а «Алан Батур Хан» – искажение одного из его титулов, означающего «правящий, храбрый и благородный государь».

По слухам, Шамшакан жил в очень богатой стране. Одной из ее достопримечательностей были богатые серебряные рудники. Хабарову рассказывали, что их «днем и ночью, беспрестанно, по переменам» охраняла хорошо вооруженная стража. По законам той страны руду разрешалось добывать каждому при условии уплаты Шамшакану части добычи. Самовольная, беспошлинная выплавка серебра беспощадно преследовалась.

Кроме серебра в стране Шамшакана добывали золото, драгоценные камни, цветные краски и жемчуг. Местные умельцы владели секретом нанесения красками богатых узоров и «разнови-тых цветов» на шелке, атласе, бархате, камке, кумаче и других тканях. Искусным мастерам было по плечу изготовление редких по красоте ювелирных изделий и всяких «узорочий».

Но Шамшакан славился не только как обладатель «узорочий» и искусных мастеров. На Амуре о нем говорили и как о завоевателе. По словам даурских князьцов, он был им «страшен и грозен», потому что присылал на Амур своих воинов с «огненным и лучным боем», с саблями и копьями. Войска появлялись всегда с Нона-реки, расположенной в далекой «Богдойской земле». Там у Шамшакана был город с каменными стенами, башнями и домами. Город охранялся сильным гарнизоном, вооруженным пушками и ружьями. Так Хабаров первым из русских получил более точные сведения о Маньчжурии, называемой местным населением «Богдойской землей», и городе Нингуте, построенном маньчжурами на одном из притоков Сунгари – реке Науне.

Пройдя Сибирь с запада на восток, Хабаров первым из русских людей понял, что река Амур – это естественный рубеж России на ее крайнем юго-востоке, что этот рубеж нужно было сохранить для России и оберегать, «не щадя живота своего». Непосредственно познакомившись с обстановкой в Приамурье, Ерофей Павлович увидел, что к его освоению нужно подключить силы куда более значительные, чем те, которыми располагало Якутское воеводство. Эти мысли он высказал в своей отписке от 25 марта 1651 г., в которой прямо просил воеводу Францбекова обратиться за помощью в Москву. По мнению Хабарова, для прочного закрепления в Приамурье, строительства там сети острогов и острожков, обороны амурского рубежа требовалось не менее 6 тыс. служилых людей.

Как «старый опытовщик» и хлебопашец, Хабаров был глубоко уверен в том, что приамурские «степные, пахотные, добрые, хлебородные земли, черностию... в человеческий пояс», будут давать высокие урожаи и обеспечат не только Приамурье, но и всю Якутию хлебом.

Он просил воеводу прислать на Амур крестьян, для начала даже из числа ссыльных людей. Их первую партию Хабаров намеревался поселить на пашне за свой счет в районе Тугирского волока и Лавкаева городка. Эти крестьяне должны были обеспечить продовольствием район, через который, как полагал Хабаров, в самом ближайшем будущем на Амур устремится волна добровольных переселенцев.

Уверенный в большом будущем Приамурья не только для Сибири, но и для всей России, он закончил отписку словами: «И государьским счастьем тою Даурскою землею обовладать будет мочно и под государьскую высокую руку привести. И та новая Даурская земля будет государю второе Сибирское царство и впередь будет та Даурская земля прочна и постоянна» [43].

25 марта 1651 г. Хабаров отправил из Албазина ясак и отписку с приложением расспросных речей дауров. С оказией шли Дружина Попов, Артемий Петриловский и Третьяк Чечигин. Состав посыльных был не случаен. Чечигин, как служилый человек, выполнял официальную миссию – доставлял отписку и ясак, Артемий Петриловский, племянник Хабарова и его поверенный в делах, вез воеводе-ростовщику соболей. Дружина Попов – тоже должник Францбекова – ехал с ним расплачиваться и просить о поверстке в службу. Посланные благополучно добрались до Якутска, и воевода стал собирать очередную посылку в Москву.

Соболиную казну вместе с отпиской Францбекова и образцами хлеба «даурской пахоты» повез в Москву Дружина Васильев сын Попов. Он был первым из очевидцев событий на Амуре, попавшим в столицу. В Сибирском приказе Дружину расспрашивал дьяк Григорий Протопопов. Ему же подал Дружина «перечневую роспись» своим службам и челобитную о поверстании в служилые казаки. Просьба была удовлетворена.

После отправки соболиной казны в Москву в Якутске спешно начали комплектовать в помощь Хабарову новый отряд. Так как деятельность Хабарова на Амуре приобрела важное политическое значение, Францбеков стал действовать смелее. Он включил в состав пополнения 30 служилых казаков и дополнительно еще 107 промышленных охочих людей.

Приказными новой партии были назначены десятник казаков Чечигин и племянник Хабарова промышленный человек Петриловский. С ними в Даурию шли личный поверенный Францбекова в его финансовых делах Ананий Урусланов, а для ведения войскового делопроизводства подьячий Богдан Габышев. Так как из отписки Хабарова в Якутске стало известно, что «Богдоя» как реального лица не было, а была «земля Богдойская», в которой правил Шамшакан, Францбеков вручил Чечигину для передачи царю Шамшакану грамоту с предложением принять российское подданство. С отрядом была послана казна – 90 пудов пороха, 30 пудов свинца и небольшой продовольственный запас.