Крушение корабля Невы у берегов Ново-Архангельского порта. Рассказ очевидца. МАРКОВ А. Часть 1.

В бытность мою в Ситхе, один промышленник, поседевший на службе Российско-Американской Компании и бывший очевидцем гибели корабля Невы, разбившегося y берегов Ситхи, близ сопки Этжком, рассказывал мне следующее:

...Определившись на службу Российско-Американской Компании, я вступил на корабль Неву, которому назначено было плыть из Кронштадта в Ситху, и зайдти в Камчатку и Охотск. Кораблю нашему уже был знаком этот дальний путь (Корабль Нева, построенный из лучшего дуба и имевший все качества, необходимые для дальнего путешествия, был куплен в Лондоне, приведен в Кронштадте, и в том же году совершил самое счастливое путешествие вокруг света. Прим. автора.), ибо он собирался теперь во [98] вторичную кругосветную экспедицию. Первый поход его ознаменован был заселением острова Ситхи. На нем прибыл в те страны наш незабвенный Баранов с острова Кадьяка, и разбил, при Ситхинском заливе, крепость диких, которые три дни противоборствовали его силе и наконец бежали чрез горы, с непримиримою враждою к Русским и с мыслью изыскивать все средства к их погибели.
Наступил день выхода. Это было в Июне месяце 1810 года. Явился священнослужитель, отслужил молебен, окропил корабль святою водою, и вот он, уже совсем готовый, ждал приказа к отплытию. На нем находились пассажиры, следовавшие в Камчатку и Охотский Порт. Множество шлюпок окружало корабль; на них съехались родственники, друзья и знакомые отплывающих. Грустны были их лица, и их прощальные поцелуи смешивались с слезами. Не на краткий срок прощались они с близкими сердцу: нет, то была разлука на многие годы, и путь измерялся пространством нескольких тысячь верст, и много бурь, много опасностей предстояло впереди.

По выкате якоря, раздалась команда:

— По реям! отдать паруса!

— Ура! раздалось на корабле.

— Ура! отвечали отплывавшие на шлюпках посетители.

Салютные выстрелы огласили воздух, и Нева надолго простилась с Кронштадтскими берегами.

Необозримое море открылось передо мною, и для меня настала совершенно новая жизнь. Я любовался быстрым ходом корабля и новыми переменными видами. Мысль о будущем ни мало меня не тревожила. С свежими надеждами пускался я в дальний и неизвестный мне путь.

Прекрасная погода удерживала многих на верхней палубе, и казалось, искренние желания счастливого пути, которыми напутствовали нас при отплытии из Кронштадта, должны были вполне осуществиться, потому что все [99] благоприятствовало нашему плаванию. Сколько обольстительных планов для будущего составлял в уме своем каждый из нас, не предчувствуя той роковой минуты, в которую все эти планы должны были рушиться пред всемогущею волею неисповедимого Провидения, изрекшего гибель кораблю нашему, в самый тот день, когда, переплыв дальния моря, он уже находился близ цели своего назначения и готов был бросить якорь y желанных берегов.

Первоначальный заезд наш был в Копенгаген, где мы дополнили грузу для Российско-Американских колоний, запасшись еще водою и провизией для нашей потребности, и оттуда, пройдя Немецкое море и пролив Па-де-Кале, вошли в Атлантический океан. Сступя на экватор, мы весело отпраздновали вступление наше в Южное полушарие представлением Нептуна, по обычаю всех мореплавателей, которые на экваторе всегда дают праздник в честь бога морей, как бы с намерением. задобрить его на предстоящий путь. Да, радостно, шумно провели мы этот день, — и кто бы мог подумать тогда, что при вторичном вступлении за экватор на Восточном океан, гордый корабль наш, который с такою самоуверенностью рассекал знакомые ему волны, ожидала влажная могила.

Пред нами открылся богатый порт Рио-Жанейро (В числе их находился Коллежский Советник Борноволоков. Он был определен в помощники к правителю Американских колоний, Коллежскому Советнику Баранову, с тем, чтоб в случае смерти, или выезда Баранова из Америки, занять его место. — Следующий ответ вполне раскрывает душу и характер этого человека. Когда один из друзей спросил его: как мог он решиться оставить свое семейство, состоявшее из супруги, пяти дочерей и четырсх сыновей.— «Любезный друг!» отвечал он ему: «тебе известно мое состояние, ты знаешь, какое малое имение оставляю я моми детям. Любовь к ним, истинная родительская нежность заставляют меня жертвовать собою. Десять лет жизни моей в Америке обеспечат совершенно их состояние. Ежели я возвращусь, то буду наслаждаться с ними благородно нажитым богатством; если же нет, то они будут уметь ценить мое пожертвование. Я прожил сорок лет, много видел, испытал несколько раз превратность судьбы человеческой, я еду в дикую Америку, ни мало не сожалея, что оставляю нас с вашим утонченным просвещением.» Заметьте, что Борноволоков был любитель всех изящных наук, знал в совершенстве Французский и Немецкий языки, занимался химией, ботаникой, медициною. Пр. авт.) здесь опять запаслись мы водой и провизией и пустились далее к югу. У мыса Горн, при повороте в Восточный океан, мы встретили непродолжительный шторм, с крупным градом, что всегда почти случается с судами, проходящими мимо этого бурного места; потом обогнув мыс, приняли курс к NW, и пошли лавировкою по причине противного ветра, который постепенно отходил к W, и наконец перешел в полный пассат, сопровождавший нас в продолжение целого месяца. В это время мы успели пройти далеко за экватор, и притом так спокойно, весело, беззаботно, что не имели почти надобности дотрогиваться ни до одной снасти. — На [100] Сандвичевых островах мы сделали нужные запасы и пустились к Камчатке. Там мы прозимовали в Петропавловском порте, и получили приказ идти в Охотск для взятия груза, следовавшего для Американских колоний, a также пассажиров и промышленнвков, законтрактовавшвх себя на службу в Российско-Американской Компании. Прибыв в Охотск и сделав там нужные распоряжения, Нева, 24 Августа 1812 года, при попутном ветре вышла в море. Когда берега Охотского Порта потерялись из виду, ветер сделался противный, и продлил наше плавание по Охотскому морю до того, что 23-го Сентября мы прошли только 4-й Курильский пролив. На открытом море ветр снова сделался попутным, и мы постепенно проходили траверсы Атхе, Увалашке, Кадьяка, и приближались к острову Ситхе.

За три дня до нашего разбития, утром небо было ясно, ветер дул ровный, пассатный; ничто не предвещало опасности; a опытность командиров и знание штурманов отстраняли всякую мысль об ней. До Ситхи [101] оставалось 260 миль, и каждый из нас мечтал уже скоро увидать берег и отдохнуть после столь продолжительного пути. К вечеру в тот же день на SO с горизонта медленно подымалась темная полоса; она постепенно росла, не изменяясь в цвете, и все более и более закрывала небо, усеянное звездами, которые многим уже не суждено было видеть в другой раз. Ветер дул ровный, потом немного приутих; казалось, он отдыхал, чтоб собраться с новыми силами. Капитан, предчувствуя неблагоприятную погоду и видя, что уже наступает ночь, приказал убрать лисели и закрепить бом-брамсели.

К полуночи ветер отошел к S и постепенно увеличивался. Мы шли в Фордевинд. На небе уже не было ни одной звездочки, туча обложила почти весь горизонт, только на N несколько яснело, наконец исчез и этот светлый клочек.

Капитан приказал убрать один брамсель. Корабль имел ходу 8 узлов (14 верст в час), и каждый из нас радовался скорому приближению земли. Нева быстро неслась по волнам, которые время от времени становились все выше и выше.

За два дня до разбития, к полудню, корабль, по счислению, отстоял на 148 миль от берега. По небу ходили густые слои туч, но ветер дул ровный, без порывов, по 9 узлов. Пробило две стклянки (Стклянка — песочные часы, состоящие из двух стеклянннх сосудов, соединеняых между собою узкями горлышками. В известный промежуток времени песок пересыпается из одного сосуда в другой. Стклянки бывают четырех-часовые и получасовые. Приставленный к стклянкам часовой поворачивает стклянку, когда она выйдет, о чем дается знать на корабле ударами в колокол, что и называется: бит стклянки; каждый удар оавачает полчаса. Пробило две стклянки значит ударяло час. Чрез каждые четыре часа начинается новый счет стклянок; следовательно, более осьми стклянок не бьют). Капитан приказал убрать остальные брамсели и взять один риф y грот-марселя. [102]

В 6 часов корабль был приведен в бейдевинд, с зарифленными марселями, с одним гротом, стакселем и фор-триселем.

Ветер час от часу свирепел, гигантския волны, облитые седою пеной, рассыпались под килем. Матросы выпили по чарке и беззаботно стояли кучками на баке, y кампуза и на юте. Они вели между собою разговор, по временам прерываемый смехом. Наступавшая буря не страшила их. Не в первый раз приходилось. им встречать ее; они давно свыклись с нею и спокойно стояли над бездной, зная, что нет такой продолжительной бури, после которой не настало бы ясного дня.

Капитан не сходил с палубы, и часовые, в ожидании, не откроется ли берег, неутомимо напрягали зрение сквозь густой туман, смешанный с дробящимися брызгами волн. По счислению, к 8-ми часам утра последнего дня земля находилась в 78 милях. Не имея полуденной обсервации вблизи берегов, довольно трудно определить с верностью место плавания по одному хронометру, ибо течение, бывающее всегда сильнее y берегов, обманывает самых лучших и опытных мореходов.

Ветер не умолкал, но дул с возрастающею яростию и выгонял нас из парусов, которых оставалось только марсель и фор-марсель, и то под последним рифом.

Корабль наш вертело как легкую щепку; варить было ничего не возможно; беспрестанно повторявшиеся удары волн потрясали все наше пловучее здание, и с ревом отступали от него, оставляя по себе шипящую пену.

С самого утра внутри корабля никого не было; какое-то безотчетное, томительное предчувстние вызвало всех на верх; жены и дети пассажиров смиренно сидели на юте y гак-борта, и робко жались друг к другу, в боязливом ожидании чего-то непонятного, но близкого и страшного. Волны беспрестанно окачивали их соленой водой, но им [103] страшней казалось быть внизу, в каютах и в кубрике, и слышать вокруг себя скрип перегородок, в трюме — глухой стук бочек, ударявшихся одна об другую от сильной качки, a над головою частые раскаты бурунов, которые, перекатывалсь через палубу, еще громче отдавались во внутренности опустевшего пространства.

Обе вахты матросов дружно работали на палубе, вытаскивали цепи, приготовляли на всякий случай якоря.

— Важная буря, — говорили промеж себя старые матросы.

— Да, — сказал один из них, наморщив брови, Много сделал я походов, a такой Бог не приводил видеть.

Стклянки пробили полдень, но день, казалось, вечерел от темных тучь, низко ходивших по небу. Наступило обеденное время. Никто не хотел есть, не исключая и детей. Два грудные младенца, один сын штурмана, другой прикащика, шедшего в Ситху, бывало надоедали нам своим криком. Они плакали теперь молча и тихо. Бедняжки, они не понимали, что такое перед ними делалось; но эти громады волн, этот шум бури, эти тревожные лица окружающих, вероятно, наводили на них непонятный страх, которого выразить они были не в состоянии, и в инстинктивном предчувствии близкой смерти крепко прижимались к материнской груди; даже капитанская собака не сходила с юта и жалобно выла, когда ее гнали вниз.

Прошел и полдень. Ветер продолжал свирепствовать. Вот на S показался новый шквал, темнее прежних; он быстро приближался к нам и резко отделялся на обложенном тучами небе. Сверкнула молния, и гром далеким перекатом пронесся в густых облаках.

Гроза усиливалась. День клонился к вечеру. Вдруг лопнул марсель, и парусина начала хлопать, подобно частым ружейным выстрелам. [104]

— Берег! — крикнули с баку.

Но это радостное слово превратилось в смертный приговор, когда блеснувшая молния осветила огромную скалу, находившуюся, повидимому, в расстоянии полумили от нашего корабля. В оцепенении мы смотрели на нее, как на преддверие могилы. Весь берег был усеян утесами; отлавировать от него без парусов не было никакой возможности, a иметь паруса не позволяла жестокая буря, которая, в противном случа, стала-бы опрокидывать и зарывать в вагнах судно.

— Отдай якоря! — скомандовал капитан.

Цепи загремели, но тут была глубина, и якоря в бездействии замотались на цепях; потом за что-то зацепили и сорвались; чувствительно было, как они тащились по каменистому грунту. Прижимный ветер и сила течения несли корабль бортом прямо к утесу, далеко простиравшемуся в глубь. Начали очищать шлюпки, в надежде найти в них спасение, жечь фальшфейер, пускать ракеты, палит из пушек, давая тем знать о своем несчастии Ново-Архангельскому Порту, который, по нашему предположению, должен был находиться в 50-ти милях от видимого нами утеса; но на сигналы наши не было ответа: вероятно, шум бури заглушал пушечные выстрелы, a ракеты, уносимые ветром в косом направлении, исчезали в густом тумане.

Вдруг корабль наш высоко подняло набежавшею волною и всею массою ударило о каменистый риф. Передняя часть корабля разломилась, лопнул штаг с вантами, мачты зашатались и стеньги рушились в волны, таща за собою рангоут. Во всю жизнь не забыть мне этого невыразимо страшного мгновения, поглотившего в себе все мысли, все чувства. Я помню, как жена лейтенанта, с младенцем сыном, в отчаянии просила спасти ее, предлагая кошелек с золотом. Сорвавшийся гафель раздробил ей голову, и вкатившаяся волна сдернула труп ее в проломленный борт вместе с другими жертвами. Многие в [105] беспамятстве бросались внутрь корабля, но там ожидала их неизбежная смерть, ибо трюм и кубрик наполнял их водою, которая с ревом лилась в проломленные места и высоким каскадом била из люков, таща с собою доски разломанных перегородок, бочки, сундуки, ящики, тюки и трупы людей. Лейтенант не терял присутствия духа; его оторвало волной от шпиля и он уже был в море, но с сверхъестественным усилием схватился за руслень и вскарабкался на палубу. Несчастный думал найти на корабле жену и сына, не зная, что они давно уже были жертвою мучительной смерти, и что чрез минуту должен был и он соединиться с ними. Оторванная с баканцев шлюпка опять была внесена волною на корабль, и ударившись об то место палубы, где держался он, раздробилась в щепки; с осколками ее был унссен в море и обезображенный труп лейтенанта.

Капитан (Калинин. — В Охотске командиром на Неву был назначен штурман Васильев, который, поехавши в ялике к принятому под команду кораблю, был опрокинут на баре и утонул. Место его заступил Подушкин. На траверсе Кадьяка, Подушкина, по распоряжению Борноволокова, сменил Калинин. Прим. авт.) мужественно стоял, держась одною рукою за штурвал. С отчаянием видел он, как минута от минуты редела его команда. Эта страшная картина беспрерывно освещалась молнией; при свете ее мы видели влево за мысом отлогий берег, на котором кой-где представлялись песчаные лайды; там волнение было несколько тише; но корабль наш находился в довольно далеком расстоянии от этого места, где мог бы значительно облегчить свою участь.

Быстро катился громадный вал, последний губитель оставшихся на корабле. Он приподнял полуразбитое судно, толкнул его ближе к утесу и ударил почти y caмой подошвы скалы. Палуба треснула и отделилась от корпуса; в то же мгновение капитан упал в пролом ее и исчез в кипучей бездне. [106]

Теперь каждый должен был спасаться, кто как мог. Люди были разбросаны по морю; иные из них захлебывались соленою пеною, другие гибли под ударами плавающего рангоута и обломков корабля, или разбивались о скалы. Морские свинки сбирались стадами и с жадностью хватали раздробленные человеческие трупы.

Меня сорвало с рея, на котором я сидел верхом, и увлекло от рифа на простор шумящих волн. Силы мои ослабевали, руки костенели от холодной воды, темнота не позволяла найти какой-нибудь отломок, за который бы можно было ухватиться, чтоб продлить жизнь хотя на минуту. Без всякой надежды иа спасение, я уже чувствовал, что начинаю тонуть. Все мысли мои сосредоточились в одной, последней, искренней молитве к Богу. Вдруг что-то ударило меня по голове; то была нога человека, державшегося за плавающий обломок корабельного руля. Вскарабкавшись на поверхность руля, я увидел возле себя жену коммиссионера. Долго мы плавали вместе, но пред рассветом судьба разрознила нас: какой-то осколок сшиб ослабевшую женщину с руля и увлек в пенящиеся волны. Я остался один, и крепко уцепился за оба края обломка. Поверхность волн подергивалась фосфорическим светом. Вокруг все шумело, стонало, гибло: великолепная картина бури во всем торжественном ее величии открывалась перед моими глазами; но мысль о смерти подавляла во мне все прочия чувства. Минут через пять что-то мягкое навалилось мне на спину, потом скатилось на край руля, и я увидал труп человека с оторванною ногою.

«Ты рассчелся с жизнью,» подумал я, глядя на него, «а меня чтл ждет впереди? какой конец готовит мне судьба?»

Огромный вал нес прямо на меня сломленную стеньгу. Она со всею силою стремления зацепила за руль и перевернула его кругом. Обеспамятев от удара, я только смутно чувствовал, что меня бросало из стороны в [107] сторону, потом обо что-то ударило, и я совершенно лишился чувств. Не знаю, долго-ли пробыл я в этом состоянии, близко походившем на смерть; но пришед в себя, я почувствовал, что где-то лежу, и что волны перестали колыхать меня. Рука моя ощупала землю, но я не верил себе и никак не мог привести мыслм мои в ясность. Вдруг протяжный стон поразил слух мой; кто-то неподалеку от меня произнес: «Господи!» Я вспомнил последния минуты гибельного события, открыл глаза, и не имея сил встать на ноги, с большим трудом приподнял голову. Новая и совершенно неожиданная картина открылась передо мною: то был отлогий берег, на котором местами возвышались скалы; на них разбросаны были товары и кой-где висели обезображенные человеческие трупы. Ящики, бочки, тюки, корабельные обломки грудами лежали на отлогой лайде. Ветер гудел по рифу, море яростно кипело: там видны были остатки разбитой Невы, перепутанные снастями. Примыкавшая к рифу гигантская скала мужественно выдерживала стремнительный напор волн, с воем и ревом ударявшихся об ее каменистую грудь. Я видел, как буруны выбрасывали на отлогий берег живых и мертвых, пересилил себя и стал на ноги.

Возле меня вторично послышался голос:

— Господи, прости меня!

Я пошел в ту сторону, откуда доносились до меня эти слова, с трудом перелез через бугор, и что же?— передо мною лежал помощник Правителя, истекавший кровью, которая струилась из его проломленной груди. Помочь ему было не чем. В последний раз он открыл глаза, хотел что-то сказать, но смерть сковала язык его.

Помяни Господи усопшего раба Твоего! произнес я, сотворив крестное знамение, и пошел искать, не встречу ли кого из живых. Саженях в двадцати от меня сидели на камнях два матроса. Радость придала мне силы, и чрез минуту я стоял уже возле них. Они не совсем [108] еще опомнились и дрожали от холода. Морская пена еще не исчезла с их разорваной одежды и разъедала раны, которыми во многих местах было покрыто их тело. Но Провидению угодно было спасти их, как спасло Оно меня. Вблизи протекал небольшой горный ручей; я кой-как подвел к нему обоих страдальцев, обмыл раны пресною водою и перевязал их клочками одежды. К нам приближалась еще человеческая фигура; это был канонир, крепкий, здоровый мужчина, славившийся y нас на корабле необыкновенною силою; он очень ослаб, во имел еще довольно силы, чтоб идти ровным шагом.

Таким образом, время от времени мы встречали или находили живых. Силы наши мало по малу восстановлялвсь. Теперь нас было девять человек. Мы рассыпались по лайде для подания помощи тем, которые боролись еще с волнами, ибо буруны, выбрасывая некоторых на недалекое расстояние от берега, снова увлекали их за собою в море. Иных мы откачивали и приводили в чувство, другие сами имели смлу и удерживалвсь на берегу. Вблизи меня смерть как будто играла своею жертвою. Море трижды выбрасывало на берег человека, и всякий раз опять уносило его с собою. Он был жив, но ослабевшие силы не позволяли ему удерживаться. Наконец в четвертый раз бурун откинул его далеко на берег и раздробил ему голову об камень. Нам удалось спасти некоторых и вместе быть свидетелями смерти многих. На одном большом осколке прибило к берегу женщину; в окостеневших руках ее был крепко стиснут младенец. Мы двое бросились к ней, в надежде застать еще в живых несчастную; но она уже кончила жизнь свою, и, вероятно, в невыразимых муках, потому что длинный болт глубоко вонзился ей в спину и удерживал ее на осколке. В этот день, разгневанная судьба как будто нарочно хотела показать нам, до какой степени умеет она разнообразить свои жертвы. Корабельные остатки беспрестанно редели, разбрасываемые на далекие берега, или уносимые в глубину моря.

(продолжение следует)

Жуть.
О каких существах речь?:
"Морские свинки сбирались стадами и с жадностью хватали раздробленные человеческие трупы".
Изумляет, конечно, самонадеянность навигаторов "Невы"... Нарушено сразу несколько базовых заповедей хорошей морской практики; в итоге - погибший корабль, куча трупов...
Насчёт косаток не согласен. Вернее, согласен, что это были косатки, но не согласен, что они ели людей. Вообще-то само по себе присутствие косаток в сильный шторм у самого берега уже есть нонсенс, но предполагаю, что одна-две созвали множество сородичей, чтобы помогать спасению тонущих - а вот со стороны (да ещё в условиях жуткого стресса) это могло выглядеть как пиршество. Косатки же людей не едят в принципе и от слова "вообще".
А может не знали ещё базовых заповедей. Они ведь нарабатываются веками....
Согласен, но тут ведь самые-самые "совсем базовые".
1. В шторм чем дальше от берега, тем спокойней.
2. Нет ходов (ну, недостаточно парусов) - не ходи к берегу. Особенно к незнакомому, да ещё в условиях ограниченной видимости.
3. Всегда считай себя ближе к опасности, чем ты есть на самом деле.
Этого достаточно. Лучше бы перештормовали день-два в океане. Ну, поблевали бы вдосталь, зато живыми бы в пункт назначения пришли. Все три упомянутых правила они знали однозначно.