Рассказываю... (часть 2)

Про полёт

Это было лето, когда я впервые появился на Северо-Востоке. Студентом был прислан на практику в одну из экспедиций Магаданской области. Для меня всё было ново, захватывающе интересно: природа, работа, люди. Буквально с момента встречи очаровал меня север. И некоторые эпизоды того сезона яркими картинами запечатлелись в памяти и частенько всплывают. Вот один из них.
Во второй половине августа геолога и меня, студента в качестве маршрутного рабочего, вертолёт снимал с выкидушки. Мы две недели работали вдали от базы. Палатка, жестяная печка, два спальника, продукты. Ходили в маршруты. Это и называется выкидушкой. В полдень прилетел МИ-4, опустился прямо возле нас, сидевших на собранном имуществе и, не останавливая двигатель, открыл дверцу. Мы свой скарб в него покидали, сами впрыгнули, полетели. Повёз нас он не на нашу базу, а завернул в соседний отряд.
Через пол часа полёта машина приземлилась недалеко от палаток соседей. Когда двигатель заглох, механик сообщил нам, что здесь бы заберём человека и увезём его в посёлок Эвенск, на основную базу экспедиции. Он в отпуск уходит, а уж потом экипаж доставит нас восвояси. Мне так было хоть куда и когда. А тут передо мной открылось такое зрелище!

Со стороны палаточного лагеря к вертолётной площадке подходили местные обитатели. При достаточном приближении я заметил, что они навеселе. Скоро они уже братались с вертолётчиками, с моим геологом Володей, и меня не обделили вниманием. Вели они себя сумбурно, жизнерадостно и абсолютно раскрепощено. Ну да геологи народ простой, а тут ещё и человека в отпуск провожают.

Вообще, интересный был коллектив. Физиономиями, фигурами и манерами все своеобразны и ярки. Обличие каждого представляло находку для хорошего портретиста. А свои жизненные роли во всём, даже в мелочах, были ими подчеркнуты, и играли они их блестяще. Когда я прислушался к галдежу, то уловил, что все до единого звались по кличкам. В прелести их звучания тоже трудно было отказать: Босс и Шевчик (судя по всему, заместитель первого) – это понятно; Грек (чернявый лицом), Йог (самый высокий и худой), Граф (он же ещё и Графин), Сударь (маленький и злой лицом), Мэн (самый маленький), Зверь (с мягким лицом и самой замечательной улыбкой), Стон, Барабан, Музыкант (видимо целая банда собралась), Прокурор (кстати к предыдущему замечанию), Комбат, Студенты (двое моего статуса, но, судя по их пьяненьким выражениям, значительно сегодня более счастливые).

Провожали все Графа. Это надо было видеть! У всех, кроме Йога, тот беспристрастно взирал на всё со стороны, физиономии выражали глубочайшее расстройство от того, что друг их покидает. Выражалось это и в объятиях, в пожимании руки, похлопывании и, даже, в поцелуях. Мимика и речи были соответствующие тому, когда коллектив покидает всеми любимый товарищ. Пусть и не навсегда, в отпуск всего, но всё равно очень жалко. Минут двадцать продолжались проводы. Наконец экипаж устал лыбиться на это зрелище и, понимая, что его действо само не прекратится, украшая свои речи матами, витиевато и даже где-то изыскано предложил Графу осуществить посадку на воздушный корабль. После этого насильно оторвали его от рук провожающих и бережно загрузили в вертолёт. В машину залез и Шевчик, самый неприметный в спектакле. С самого начала стоял себе возле трапика пьяненьким, рассеяно поглядывал с милой улыбкой, ни с кем ничего… Ну, залез и залез. Надо значит. Винты запустили, погудели, взлетели, утопив геологическую братию в облаке пыли. Полетели.

Прилетели в посёлок. Приземлились на специальной аэродромной площадке. Как только винты остановились, Шевчик с Графом покинули вертолёт и торопливо отправились в посёлок. Бортмеханик проорал им вслед:

- Ждем тридцать минут и не часом больше.

Ни один из них, как говорится, и ухом не повёл. Очевидно, спешили. Ждём. И ждём, решил я для себя, Шефа. Я лёг неподалёку на травке. Солнышко высоко, тепло, геолог с экипажем что-то травят. Хороший выходной получается!

Какое было моё изумление, когда ровно через полтора часа, к вертолёту явился весь в мыле Граф. Он пёр огромный рюкзак. Уже при его виде вертолётчики запустили двигатель. Граф, сгибаясь под тяжестью, рысью преодолел последние два десятка метров и, надсаживаясь, влез в машину. Почти тут же она оторвалась от бетона и устремилась в сторону сопок.

Лицо Графа было залито потом, да и роба вся мокрая, но какое было лицо! Оно сияло! Граф, озаряемый счастливейшей улыбкой, любовно погладил рюкзак. Ба, да тот был полный бутылок. Вот тут я догадался, что в отпуск-то отправился Шевчик, а Графа провожали за пойлом. Сказать за выпивкой, глядя на такое количество спиртного, язык не поворачивался. Рюкзак действительно был огромный, альпинистский ещё про такие говорят. А Граф, как выяснилось, был не малых силёнок. Правда, он имел спортивный интерес, как известно эти самые силёнки увеличивающий. Но всё равно, так и хотелось сказать: - Мужи-ик! И один из лучших представителей сильной половины человечества блаженно отдыхал! Не уверен, что на лицах жителей рая можно увидеть хотя бы приближающееся блаженство. Даже и описывать не берусь и, даже, такие слова, как сияние, свечение очень блеклы для этого. Летим.

Минут через пятнадцать полёта отображение нирваны на лице Графа сменилось интересом к бытию. Он сначала окинул взором салон вертолёта (эт громко как про нутро МИ-4 сказал), потом даже головой повертел, заглядывая во все его уголки. На его оживление отреагировал бортмеханик и кивком головы спросил, мол, чего? Граф жестами, не допускающими ни каких толкований, кроме единого, объяснил, что он ищет из чего бы выпить, то есть посуду. Разведённые врозь руки механика, свидетельствовали, что таковой не имеется. Лицо испрашиваемого поскучнело и с задумчивостью обратилось вверх. Процесс глубокомысления, видимо, результата не принёс, и через несколько минут Граф глазами вновь обшарил нутро вертолёта. Пантомима с механиком повторилась, и мировая скорбь украсила ещё недавно счастливое лицо. Потом стало видно, как где-то в глуби его сущности появилась искорка, которая торжественно разгоралась и, скоро, уже победоносным светом озарила лицо мужика. Он развязал горло рюкзака, с трудом вытянул из него бутылку водки, так они плотно были в него втиснуты. Но, повертёв её в руках, впихнул обратно. Из бокового кармана мешка он извлёк бутылку сухого вина,
“Старый замок” называлось. Когда он указательным пальцем проталкивал пробку внутрь бутылки, мимо него прошёл механик, приподнялся по лесенке и просунул голову в кабину пилотов. Граф в это время, торжественно взглянув на меня, приложился к горлышку и запрокинул голову. В этот момент машина резко провалилась – проливающееся изо рта вино, пузыри из носа и выпученные глаза, в которых отразилось внезапное страдание, сменившееся недоумением. Повращав головой и ничего не поняв в произошедшем, Граф решил ещё попытаться ублажить себя напитком. И всё действие повторилось с абсолютной точностью. Вот только мир вокруг себя он изучал после этого значительно дольше. Третья попытка, осуществлённая им через некоторое время, завершилась для него еще печальней. К перечисленным последствиям первой добавились ещё такие детали, как слёзы, сопли, сдавленный кашель задыхающегося человека, сучение ногами и в завершении очень яркая и образная речь, состоящая исключительно из слов ненормативной лексики. Да ещё и бутылка вылетела из рук. Правда, я её быстренько с полу подхватил и с содержимым, ещё составляющим половину, возле себя на лавку водрузил.

Скоро Граф перестал кашлять и чертыхаться, принял расслабленную позу, прикрыл глаза и закемарил. Из происшедшего я понял, что механик, хитро подглядывая за Графом, руководил действиями пилотов, которые приводили к таким замечательным эффектам. Мелкие перебирания им ногами, которые я из салона только и мог наблюдать, свидетельствовали о чрезвычайном наслаждении от содеянного и процессе передачи его пилотам в устной форме. Полёт продолжался. Машина равномерно вибрировала, под её животом скользили сопки и долины речушек. Граф спал, ноги механика на ступеньках обмякли и застыли в позе вольно. Мои мысли скоро потекли далеко за границы окружающей меня действительности…

Вдруг, Граф, вскочив, молниеносно схватил стоящую на лавке возле меня бутылку с вином и, опрокинув её в раззявленное горло, крупными глотками опорожнил. Затем, переведя дыхание, с улыбкой удовольствия и хитринкой расслабленно откинулся в прежнее положение. Вот это да! Оценил я. Полёт продолжался.

Когда мы приземлились в его лагере, коллеги в полном составе встречали его, как победителя олимпийских игр. И, наверное, такая аналогия, судя по лицам и царящим эмоциям Графа и его встречающих, была близка по уровню ощущений.

Описанный полёт, скоро завершился в нашем геологическом стане. Высадив меня с Володей, вертолёт улетел. А нас не встречали как победителей. Мы же подвигов не свершали.

Вспомнилась мне песня “… и каждый раз на век прощайтесь …”

Про медведя

Ну, какие же у нас у геологов байки могут обойтись хотя бы без одной истории про медведей. Вот, будьте добры послушать.

Как-то в конце лета я с рабочим возвращался пешком с выкидушки на базу. Прошагали мы с Саней по горам по долам тридцать вёрст и с зорёю ввалились в палаточный городок. Нас встретило полное опустение. Сбросив у своих палаток рюкзаки, прошлись вдоль лагеря. Никого. Мы знали, что все группы работали в разных местах и некоторые, как и мы, сегодня должны придти. Значит мы первые. Но и повара, который одновременно являлся и завхозом и по обстоятельству сторожем, нигде не было видно. В столовой всё было холодно, и она на своё предназначение мало чем намекала. Вообще, недавнего присутствия человека в лагере не было видно. А вот медведь о своём расписался. Повсюду встречались его красные и фиолетовые следы, ведающие о его рационе. Закат лета, ягода поспела: жимолость, голубика, шикша да брусника.

Заглянув в палатку повара по кличке Жменя, я там живой души тоже не увидел. Его имя-то было Женя, но, почему-то, он сам предпочитал кличку. Ну, нет и нет. Может, по ягоду подался. Затопили мы в кухне печку, водрузили на неё с водой чайник и кастрюлю. Шаримся по закромам в поисках что приготовить. В разгар наших хлопот явился Жменя. Лицо заспанное до такой степени, что улыбка повисает отдельно.

- Где это ты спал, что мы тебя не нашли?- спросил я.

- В палатке, - ответствовал.

- Я же туда заглядывал.

- А я под нарами.

- Чего так? Уют любишь?

- Я медведя боюсь.

- Тебе же ружьё оставили.

- А я и с ружьём боюсь.

- Когда же ты боишься, коли спишь, как сурок.

- Ночью боюсь, когда они по базе лазят. С ружьём под нарами и лежу. А днём их нет, отсыпаюсь.

- Ну, ты совсем настоящий сторож. Но медведям, смотрю, слава богу, ни ты ни лагерь наш не нужны.

- Да нет, в погреб два дня назад залез, ящик с маслом вытащил. Что сожрал, а что извалял, испортил.

- И что? Заколотил на фиг погреб?

- Не-а. Я хитрее придумал.

И Жменя демонстрирует нам, осенившее его седую голову, величайшее по замыслу сооружение, должное медведя раз и навсегда отвадить за чужим лазить. Погреб ещё по весне был сооружен в шагах тридцати от кухни. В полутора метровой высоты террасе протоки под корневищем спиленного дерева было вырыто углубление. Стенки его обшиты доской, а вход закрыт срубом. Обшивка и сруб изнутри были обиты грубым брезентом, чтобы максимально изолировать помещение от тёплого воздуха снаружи. С этой же целью в срубе был сделан небольшой, чтобы только человек пролез, люк с внутренней войлочной набивкой. Люк снаружи был оборудован массивным засовом, теперь вам понятно почему. Температура воздуха внутри погреба держалась на уровне одного двух градусов, что было вполне пригодно для хранения многих продуктов. Вот, при недавнем наведывании, проявив недюжинную сообразительность, медведь, отодрав засов, люк вытащил. Размеры самого медведя не позволили ему в отверстие протиснуться. Расширить его, хоть и пытался, зверь не смог. Но до ящика с маслом лапой дотянулся. Что он с маслом сделал, вы слышали. Ясно, что совершив разбой, принёсший ему приятные ощущения, он на этом попытки проникнуть в погреб не оставит. Наш гений спилил неподалёку толстенную лиственницу. Вырезал из неё здоровенный, метра в четыре длинной, чурбан. И, после невероятных стараний, водрузил его на пень над погребом. В бревно и в люк погреба он вбил по скобе и соединил их тросиком. Замысел, он рассказывал, был в том, что когда зверюга вырвет на себя в очередной раз люк, он тем самым свалит на себя бревно, которое, вдобавок ко всему, удерживалось на пне специальным, хитроумным приспособлением по принципу чека. Чурбан, огрев при падении всей своей тяжестью, медведя если и не покалечит, то напугает до полного отвращения к воровству. Да! Замысел и сооружение выглядели внушительно. Оценили. Наулыбались, разглядывая.

- Сам-то пробовал? – спрашиваю.

- Чево?

- Открыть, чаво.

- Хотел было, но как подумал, бревно потом вверх карячить…

Вода на печке закипела, и мы приступили к более интересному изобретению – ужину. Пока у повара отваривалось мясо, мы, помогая ему по мелочам, баловались свеженьким чайком. Жменя, не смотря на совиный образ жизни, вчера к возвращению геологов испёк свежий хлеб. Это было вкусно! Швыркали кипяток, балакали. Смеркаться стало. Должны были уже подходить и другие пары.

И вот, слышим, как по протоке, где и расположен погреб, по воде шаги шлёпают. Как раз оттуда должны наши и придти. Мы, намереваясь их встречать, из кухни на улицу подались. И видим такую картину. По протоке чешет медведь. И прямо к погребу. Мы замерли в жажде зрелища. Тот, приблизившись к цели, сел в паре метров. И, подняв голову, разглядывал изменившуюся архитектуру. Весь его вид говорил: - Ни фига себе, нагородили! И так это ярко, без шуток говорю, изображала его морда и медленные движения, что очевидно было, обалдел медведь. Я чуть не писался от нетерпения увидеть продолжение.

И косолапый оправдал мои ожидания. Поднявшись, он взошёл на террасу и элегантным движением лапы бревно с пня вниз столкнул. То рухнула вниз и со звуком “чпок” вырвало люк из сруба. Пожальте, открыто! Медведь просто сиял довольствием. Наверное, он рассуждал, что как здорово для него придумали открывашку. То приходилось курочить засовы, когти рвать, а тут - “чпок”, и милости просим. Изобразив удовлетворение, ворюга спрыгнул с террасы и полез в погреб.

Тут уже мы в три глотки заорали в смысле, что у нас заведено в частном порядке получать продукты под запись и то с разрешения начальства. Не даром же его хозяином зовут, тот, взглянув на нас, издал презрительное фырканье, и подался лапой в отверстие погреба. Пока мой работяга бегал за карабином, медведь, всячески вытягиваясь, шарил лапой в погребе. Наконец, он зацепил, как выяснилось потом, полиэтиленовый пакет с маргарином. На гальке перед срубом он его рвал лапами на куски, а те подбирал пастью. В это время Саня под мстительный шёпот повара “мочи” уже смотрел на грабителя через мушку. Я рукой приподнял ствол карабина.

- С той же стороны наши идут, стрелец безмозглый! Да и пусть жрёт, жалко что ли. Да и заслужил. Да и смотреть одно удовольствие.

- Во-во. Пусть жрёт! А как у меня, что пропадёт, так “следствие ведут знатоки”!

Это уже во весь голос орал Жменя. Никто его никогда не контролировал, это он на почве нервного возбуждения, видимо, из прошлого опыта нёс.

- Хоть в воздух пальни, - это он мне. – Ну, скотина толстожопая, щас получишь … (описание процесса чего получишь), - это, наверное, медведю, у меня-то задница маленькая.

Жменя орал, медведь, ничуть не смущаясь, ел. Подал голос и Саня:

- Мож, всё же пальнуть? И уточнил: - В воздух.

- Ладно.

Саня и пальнул. Но лучше бы он этого не делал. Медведь в это время, пожирая маргарин, оказался спиной к погребу. Когда прогремел выстрел, а карабин громыхнул вдоль залесённой протоки изрядно, медведь действительно испугался. Испугался так, что весь свой страх выстрелил прямо в люк погреба, и с треском унёсся в заросли террасы.

- Скоти-и-и-на-а-а! Нёсся вслед ему дикий вопль ненависти, издаваемый глоткой повара.

Через пяток минут на базу пришли сразу две пары. Мужики с хохотом в вариациях рассказывали, как они интерпретировали, слышанный ими выстрел и следующий за ним истошный вопль. А уж потом повествовали мы.

Вот такая история.

Автор-Ибория.
(продолжение следует)

Tags: