Хозяин Синего Пламени. Александр Кинко. (13)

DSC00193.jpg

...Природа Колымы щедро одаривала своих непрошеных гостей сочными и вкусными ягодами: морошкой, брусникой, малиной, голубикой, жимолостью, шиповником, смородиной, шикшей. Ягоды в основном росли на склонах сопок, за исключением жёлто-розовой морошки, её вотчина - болотистая местность. Жители посёлка ведрами собирали грибы: подберёзовики, маслята, подосиновики, белянки, грузди, опята. Мать часто жарила летом грибы с картошкой – вершина колымской кухни. Как-то на склоне сопки, обращенном в сторону Комсомольца, я нашёл несколько огромных грибов на толстых мясистых ножках и принёс их домой. Срезанные ножом ножки посинели, из-за этого я решил, что они несъедобны и опустил свою богатую добычу в мусорное ведро. Придя с работы, родители пояснили мне, что я выбросил отменные съедобные грибы. Это были подосиновики.

Местные жители, имевшие охотничьи ружья, могли подкармливать свои семьи дичью: утками, гусями, глухарями, куропатками, зайцами и прочей съедобной живностью. Осенью над посёлком курсом на юг пролетали птицы, подводящие своим клином черту под окончанием летнего периода года. Охота на Колыме – это насущная необходимость, потому что в розничной торговле в наличии только мороженое мясо. Припоминаю, как какой-то охотник демонстрировал моим сверстникам патроны с мощными свинцовыми пулями - «жеканами», которые использовались при охоте на косолапого «хозяина тайги». Некоторые колымчане считают настоящим хозяином тайги вовсе не грозного медведя, а вьющегося в небе широкими кругами чёрного ворона. Например, эвены никогда не убивают эту вещую птицу, а почитают её, даже могут получать какую-то полезную информацию от звуков, издаваемых вороном.

Отец рассказывал, что однажды, поддавшись на всеобщее увлечение, купил ружьё, но так и не смог убить ни одно животное. В таёжных дебрях весь охотничий пыл он потратил на стрельбу по пустым банкам и бутылкам, после этого оружие никогда не брал в руки. Я тоже не очень жалую охоту, особенно когда она является пустым развлечением городских бездельников, по сути - бессмысленным убийством. В нашей лесной местности одним из ярких и редких представителей фауны была росомаха, чтобы я не забредал далеко от дома, мать меня часто пугала этим осторожным и коварным животным, которое, с её слов, могло неожиданно наброситься на меня с дерева и запросто перекусить тонкую и немытую шею.

До нашего приезда на Большевик в посёлке сгорела небольшая электрическая подстанция, находившаяся в районе Верхних, её развалины были одним из излюбленных мест обитания местной детворы. Там можно было найти проволоку, фарфоровые изоляторы, предохранители и прочую полезную на наш взгляд мелочь. Кроме этих развалин мы постоянно шатались на полигонах, там, где располагались драги, промприборы и прочие производственные мощности. На территории промышленной зоны находилась глубокая с крутыми берегами рукотворная лужа диаметром около 15 м, в которую трактористы сливали грязные отходы горюче-смазочных материалов и воду после мытья гусеничной техники, в частности, после обработки мощной струёй воды американских красавцев «Катерпиллеров». На краю лужи грязно-синего цвета было жутко стоять, но мальчишек всегда тянуло туда – было очень интересно кидать в вязкую грязь, окрашенную радужными бензиновыми разводами, разнокалиберные камни. Потрясающий эффект, совсем не так, как в обычных прозрачных озёрах. Помню, там же складировались большого диаметра спиленные деревья, с которых мальчишки срезали с большим трудом кору на изготовление лодочек.

Главной целью наших походов на свалки промышленных отходов являлся поиск тонких разноцветных проводов, из которых малолетние мастера плели красивые перстни, плётки и браслеты. На одной из таких свалок я нашёл автобусный стоп-сигнал из красного стекла и отдал бесценную находку какому-то шофёру. Оказалось, что он недавно разбил точно такой. В благодарность он прокатил меня и группу моих закадычных приятелей на приличное расстояние от Большевика в сторону посёлка Ягодное, который знаменит тем, что в нём в мае 1957 г. родился талантливый, озорной, честный и умный человек, исполнитель собственных чрезвычайно популярных песен, словом, незаурядная личность Юрий Шевчук. Там же в Ягодном проживает, можно сказать, подвижник Иван Паникаров, который собрал огромную картотеку с информацией о репрессированных гражданах, отбывавших сроки на Колыме.

В нескольких километрах от Ягодного находится уникальный природный заповедник, который украшают красивые горные пейзажи и ледникового происхождения озёра: Джека Лондона, Танцующих Хариусов и другие. Это - Мекка для современных туристов, имеющих безупречный вкус и средства для достижения заманчивой цели. Имя знаменитого писателя-романтика было в духе времени присвоено озеру в 1932 г. молодым геологом Скорняковым П.И., который трагически погиб в этом месте от разрыва сердца – в нескольких шагах от него внезапно появился огромный бурый медведь. На берегу озера и похоронили несчастного человека. Почему «танцующие хариусы»? Дело в том, что эта ловкая рыба хватала на лету даже падающие снежинки, принимая их за съедобных и аппетитных насекомых.

В 1957 г. был начат серийный выпуск скруберных промывочных приборов МПД-4 и МПД-5 («металлический прибор Дальстроя» или промприбор Богданова Е.И.), оснащённых бункерами-питателями типа ББК, что позволило равномерно подавать пески в обогатительный агрегат при бульдозерном способе разработки. Когда отец с матерью работали вместе на промывочном приборе, и я пришёл туда их проведать, мать дала мне подержать в руках большущий тусклый самородок, снятый с промывки. Особого впечатления он на меня не произвёл, но сам эпизод почему-то застрял в памяти надолго.

Добытое промышленным способом золото загружали на специально оборудованные стальными ёмкостями грузовики и под вооруженной карабинами охраной отвозили на приисковую обогатительную фабрику которая располагалась в долине Чай-Урьи, недалеко от моста через речку. После обогащения оно отправлялось в Магадан, потом в Москву, затем попадало в Госбанк, пополняя валютные «закрома» родины, и на ювелирные производства. Пунктами назначения золота в виде готовых изделий становились изящные женские ручки, лебединые шейки и нежные розовые ушки. Модницы в дорогих ювелирных украшениях даже не подозревали, что золотые вещи, которые они с удовольствием носят, произведены из металла, который я равнодушно держал худыми детскими руками в далекие 60-е годы. Жаль, что золото не умеет говорить, сколько оно могло бы поведать захватывающих жизненных историй. Но русская поговорка ассоциирует этот металл именно с молчанием. Это - немой свидетель.

Я всегда старался увязаться за мальчишками старшего возраста, мне было с ними интересно путешествовать по окрестностям, познавать неокрепшим, но пытливым умом что-то новое, неизведанное. Однажды, чтобы от меня отделаться, они предложили мне быстренько сбегать домой и умыться, а то с таким грязнулей, как я, им стыдно идти по посёлку. Заручившись обещанием меня подождать, я сломя голову помчался домой. Мать обомлела, поражённая моим противоестественным стремлением к чистоте, когда я не из-под палки, а по собственной инициативе интенсивно смывал с лица и рук полуденную мелкодисперсную пыль. Выйдя из дома во всей красе, я не застал старших товарищей на оговоренном месте, но отчетливо понял, что меня бессовестно надули. Чувство ненависти к личной гигиене после этого происшествия резко обострилось.

В посёлке началось бурное строительство новых двухэтажных домов из добротного деревянного бруса квадратного сечения, который скреплялся при помощи стальных скоб. Думаю, что строительным материалом служила не поддающаяся гниению благородная лиственница. Из бараков начали расселять людей, до нас, правда, очередь не дошла. В центре посёлка силами заключенных начал строиться новый двухэтажный клуб. Строительная площадка была обнесена высоким и глухим деревянным забором, по углам возвышались вышки с солдатами внутренних войск. Бесплатную рабочую силу, одетую в робы чёрного цвета, каждый день привозили и увозили в неизвестном направлении. Есть, правда, версия, что местом дислокации строителей был посёлок Кедровый. Иногда мы забирались на вышки к солдатам, они добродушно позволяли подержать в руках самый настоящий тяжеленный автомат, который всем своим видом вызывал у нас благоговейный трепет. Солдаты-срочники проходили службу в Сусумане.

В районе Нижних до поры до времени функционировал старый клуб. Однажды кто-то из моих приятелей угостил меня в зрительном зале до начала сеанса кусочком сушеного банана, вкус которого надолго остался в памяти. Не исключено, что после поедания экзотического фрукта (или овоща?) мы с огромным удовольствием и ворохом положительных эмоций посмотрели изумительный американский фильм «Синдбад-мореход». Новый добротный клуб отстроили ударными темпами, правда, его подвал со временем заполнился грунтовой водой. При нём открылось много разных кружков для детей, устраивались интересные концерты и представления заезжими артистами областной филармонии. Это было так ново, необычно, ярко, мне вдруг открылся совершенно незнакомый фантастический мир. Я уговаривал отца определить меня в кружок игры на баяне или аккордеоне, но из-за дефицита свободных денежных средств моё настойчивое ходатайство отклонили. Если бы родители дрогнули и удовлетворили скороспелую просьбу, то заработанные честным и тяжёлым трудом деньги выбросили бы на шквалистый северный ветер, потому что позже выяснилось: мне на ухо наступил косолапый таёжный «прокурор». Таким образом, музыканта из меня также не вышло. Виртуозно играть я научился только на нервах своих покладистых и мирных родителей.

В районе Нижних параллельно Колымской трассе было оборудовано стандартных размеров футбольное поле с деревянными трибунами, вернее - скамейками, для зрителей. Рядом с полем построили небольшой спортивный зал для занятий борьбой, боксом и другими видами спорта. Зимой можно было запросто поиграть в хоккей в штатной амуниции и самыми настоящими клюшками на специальной площадке. У меня откуда-то появились длинные коньки «ножи», на которых я научился кататься на льду, подражая спортивной технике скольжения. Поселковое начальство не скупилось на развитие спорта, закупая разнообразный спортивный инвентарь и форму, в арсенале поселковых спортсменов были мелкокалиберные винтовки, рапиры для фехтования, копья, ядра, диски, гранаты и другие предметы. Футболисты играли на соревнованиях в одинаковой спортивной форме, на их ногах элегантно сидели гетры и кожаные бутсы с шипами. Функционировала даже экзотическая секция дзюдо, запомнилось, как это ни странно, даже название одного броска или подсечки –«осото-гери», если я не ошибаюсь. Физкультура и спорт в нашей северной глуши были организованы безукоризненно, в становлении этого полезного для жителей посёлка дела была огромная заслуга незабвенного Рикса Палыча Соловьёва, который вложил в него всю свою душу.

У большевистского спортивного судьи был небольшой стартовый пистолет, чтобы произвести выстрел, он резко нажимал всеми четырьмя пальцами на утопающую в рукоять пластину и местные бегуны рвались вперёд к финишной ленте, лихо побивая поселковые рекорды.

Летом жители посёлка купались в озёрах с чистейшей водой. Надев для верности сатиновые плавки на веревочных подвязках, самые смелые прыгали с вышки вниз головой. Дети с диким удовольствием плавали на больших отслуживших свой век автомобильных баллонах, пробежавших не одну тысячу вёрст по трудным колымским дорогам. Подводная поверхность озера, усыпанная крупными гладкими булыжниками и галькой, была с большим уклоном и один раз я, чуть было не захлебнулся, зайдя слишком далеко от берега, отец успел вовремя меня вытащить на более мелкое место. А самый первый раз я искупался в мелкой тёплой луже, прыгнув с разгона в неё плашмя по примеру старших товарищей. Озерцо было курице по колено, и я сильно оцарапал живот. Зимой озёра превращались в идеальные ледяные поверхности, на одном из таких застывших водоёмов я хорошо запомнил крутой заснеженный берег в зловещих сумерках, на котором было страшновато стоять из-за возникающих в сознании ассоциаций о том, что будет, если туда свалиться кубарем. Инстинкт самосохранения нашёптывал: скорее уноси ноги от этого мрачного ледяного зеркала. Возможно, что именно это озеро жителями Большевика называлось Каспийское.

Мне стукнуло семь лет. Когда наступило 1 сентября 1964 г. (это был вторник), я смело двинулся с букетом цветов в руках и кожаным ранцем за плечами в школу в первый класс. Погода в этот день была прохладной, многие дети и взрослые были одеты в пальто и головные уборы. Мать заблаговременно купила мне ранец, тетради в клетку и косую линию, учебники (в том числе «Родную речь» с картиной Шишкина на обложке), палочки для счёта, пенал, чернильницу, сшила самодельную кассу из синего куска материи с карманами для вырезанных из бумаги букв. Меня нарядили в черные полуботинки и серо-голубого цвета школьную форму новой модели, которая состояла из брюк и пиджака, к которому подшивался белый воротничок. В предыдущие годы школьники вместо пиджака носили элегантные военного образца гимнастерки, подпоясывались кожаными ремнями и щеголяли в фуражках с кокардой. Школа находилась выше нашего дома метрах в ста. Нас рассадили по ранжиру за удобными разнокалиберными деревянными партами с откидывающимися крышками и в первый же день показали, в каком положении ученики должны держать свои шаловливые руки - одна на другой. Интуитивно кажется, что моим соседом по парте был Павлик Рыбальченко.

Нашей первой учительницей и классным руководителем была Клара Николаевна Андреева. На 8 марта школьники традиционно поздравляли своих преподавателей с праздником, мать для этого случая тоже купила подарок – фарфоровую статуэтку какого-то животного и духи, которые были упакованы в красивую прозрачную плёнку, затянутую яркой красной лентой. Тем не менее, в семейном кругу мать выразила большое сомнение в правильности и целесообразности этих школьных подношений. «Борзого щенка» я торжественно, как и все мои одноклассники, вручил этой замечательной женщине, её стол в классе был завален подарками. Говорят, что жизнь у Клары Николаевны с годами осложнилась, она была вынуждена даже продать свою богатейшую библиотеку. Благо, что сын вовремя увёз её с Колымы. Физкультуру нам преподавала молодая незамужняя девушка, которую мы за глаза звали Розка (Роза). У нее было милое симпатичное личико, а также стройная фигурка, которую подчеркивало светлое спортивное трико в обтяжку. Среди своих дружков я восторженно пытался воспроизвести руками её плавные радующие даже детский глаз линии. Школьники занимались в ту пору физкультурой в сатиновых штанах синего или чёрного цвета, стянутых у лодыжек резинками. Вскоре, к нашему всеобщему огорчению, Роза вышла замуж за какого-то старателя.

В школе была весьма оригинальная и эффективная, на мой взгляд, система поощрения прилежных учеников. Например, если ученик получал три пятерки подряд, то ему в тетрадь вкладывался вымпел, вырезанный из материи красного цвета и напоминавший зубец кремлёвской стены. А если в исписанной до конца тетради были сплошные пятёрки, то на лицевой стороне тетради учительница рисовала крупную красную звезду и торжественно вручала тетрадь ученику на память. Когда учительница приносила в класс стопку тетрадей после очередной проверки и начинала их раздавать, все замирали в напряжённом и томительном ожидании увидеть в своей тетради этот вожделенный знак отличия. Это очень стимулировало, но у меня таких поощрений не случалось, вместо них в тетрадях местами красовались колоритные фиолетовые кляксы, а также выведенные рукой педагога красными чернилами бодрые четверки и вялые нейтральные тройки.

Школьники и учителя писали перьевыми ручками, о шариковых ручках тогда мало кто даже слышал. Однако у меня такой пишущий инструмент появился во владении, правда, в стержне уже не было пасты. Вроде бы эту популярную в будущем шестигранную ручку с небольшим завинчивающимся колпачком кому-то из наших знакомых подарили дальние родственники, проживавшие во Франции, исписав стержень, они передарили её мне. Как-то раз на школьной линейке отличников и хорошистов награждали разными ценными подарками, в основном книгами. Я был неприятно уязвлён тем, что среди выдающихся борцов с безграмотностью не прозвучала моя славная фамилия, о неопрятных тетрадных страницах видимо я запамятовал – начала сказываться высокая самооценка и ранняя амнезия на собственные недостатки.

Однажды всё же я отличился, но исключительно на трудовом фронте. Ученики получили домашнее задание пришить пуговицы к куску тряпки. Мать дала мне клок шерстяной материи синего цвета, я насмерть присобачил три большие пуговицы, причём, с обратной стороны на каждой из них сделал несколько контрольных петель, чтобы нитка не расплеталась - так всегда делала мать. Когда я принёс свое рукоделие в школу, то, как гром среди ясного неба прозвучала тирада педагога в стиле классика русской литературы (приходит на ум знаменитое чеховское «Письмо учёному соседу»).

- Ты этого сделать сам не мог, потому что не мог сделать никогда!

Но я же, сделал! Мне предъявили тяжкое обвинение в присвоении чужого труда, а оправдаться не дали никакой возможности, в ранимой детской душе остался горький и неприятный осадок.

Ещё запомнилось одно задание, когда каждый ученик класса должен был принести горшок земли в школу и посадить какой-нибудь цветок. Блестящая идея. Возле ручья, который обеспечивал водой посёлок, я с трудом собрал, просеяв от камней, требуемое количество почти неплодородной земли, принес её в горшке в класс, сделал ямку, бросил в него величиной с горошину корявое семя и щедро полил водой. Через непродолжительное время вымахал довольно крепкий цветок, кажется, это была герань, меня распирала мичуринская гордость. Сколько было моей радости, не передать. Герань я холил и лелеял, оставив без присмотра только на летние каникулы. Когда я пошёл во второй класс, горшка с цветком уже не было, я пытался разыскать его по всей школе, но безуспешно. Для моей недоразвитой психики это был чувствительный удар, я долго не мог прийти в себя.

На моей памяти из школы отчислили неисправимого, по мнению учителей, малолетнего хулигана и покатился несчастный малый по наклонной плоскости. Вероятно, по страницам «Педагогической поэмы» уважаемые педагоги пробежались светлыми очами по диагонали. Трагическую судьбу такого же мальчишки с прииска Большевик описал в рассказе «Серёга Быков» бывший житель соседнего посёлка Горняцкий, расположенного под Нексиканом, Карлин Александр Николаевич. А ведь вполне возможно, что разговор идёт об одном и том же «герое нашего времени», так как, исключение из школы – это из ряда вон выходящее событие.

В школе под руководством Клары Николаевны мы разучили, а затем стали распевать нестройным хором песню со словами:

"Куба – любовь моя! Остров зари багровой... Песня летит, над планетой звеня: "Куба – любовь моя!"".

Странное, мягко говоря, проявление международной солидарности малолетних колымских школьников, у которых не обсохло молоко на губах, с матёрыми кубинскими бородачами (барбудос), захватившими силой власть на невообразимо далёком острове. Зато исключительно во внеурочное время, у нас была более популярной старинная блатная песенка, из которой я запомнил несколько не слишком изысканных строчек.

"Цыпленок жареный,
Цыпленок пареный,
Цыпленок тоже хочет жить.
Его поймали, арестовали,
Велели паспорт показать.
Паспорта нету – гони монету..."

И ещё одна песня со словами отличными от оригинала беззлобно, аполитично и с большим воодушевлением исполнялась в нашей дружной компании.

"Смело мы в бой пойдем за суп с картошкой! И повара убьём в столовой ложкой!"

Я говорил выше, что у меня в школе было незавидное прозвище Кирпич, однажды какой-то недруг нарисовал на меня карикатуру на двери школьного туалета. Вместо головы на хилой шее болтался невзрачный параллелепипед с глазами, обидный рисунок здорово тогда меня разозлил. «Живописец» изъявил желание остаться в истории изобразительного искусства неизвестным, иначе ему не поздоровилось бы...

(продолжение следует)

Tags: