Красная черта вдоль Уссури...(1)

14 ноября 1860 года Приморье стало частью России

Карта Южно-Уссурийского края 1870-х годов с указанием местностей, предполагаемых для колонизации.
По клику в большом разрешении.
карта Южно-Уссурийского края.jpg

Наша страна стала по-настоящему океанской державой, когда в её состав вошли земли к востоку от реки Уссури. Именно удобные бухты Приморья навсегда утвердили Россию на берегах Тихого океана. Ниже историк Алексей Волынец расскажет, как ровно 157 лет назад в столице Китая крёстный сын русского царя сумел заключить «договорчик», который решил судьбу Приморского края

«Китайские сановники старались быть чрезвычайно любезными…»

«Затем генерал Игнатьев прекратил официальную беседу. Подали угощение и начали говорить об общих предметах: о наступающих в Китае праздниках нового года, об известиях из Европы, о газетах и журналах, о телеграфах и железных дорогах, об Англии и Франции, о минувшей Крымской войне России с четырьмя европейскими государствами, об обороне Севастополя и рассуждали о будущих действиях англичан и французов против Китая… Китайские сановники старались быть чрезвычайно любезными, были вежливы и вели себя очень чинно» — так русский очевидец описывает переговоры царского посла Николая Игнатьева с чиновниками китайского императора, проходившие в Пекине в самом начале 1860 года.Для Китая, точнее маньчжурской империи Цин, тогда всё ещё продолжалось Средневековье — железные дороги и телеграф казались пекинским чиновникам чем-то фантастическим и не очень нужным. Но рассказы о недавней войне русских с англичанами и французами за бесконечно далёкий Крым их интересовали — Поднебесная уже несколько лет сама находилась в состоянии вялотекущей войны с Британией и Францией. Китайцы, хотя уже и испытали на себе силу европейского оружия, всё ещё искренне считали всех европейцев — что русских, что англичан — грубыми и нецивилизованными «варварами».

К тому времени бесплодные русско-китайские переговоры в Пекине длились уже полгода. Россия и Китай пытались договориться о судьбе земель, лежащих к югу от устья Амура, между рекой Уссури и Японским морем — о том, что мы сегодня именуем Приморским краем. Государственная принадлежность северного берега Амура была решена совсем недавно, когда генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Муравьёв и племянник китайского императора в мае 1858 года на берегу Амура в городке Айгунь подписали договор о признании северного Приамурья частью российских владений. При этом земли между впадающей в Амур рекой Уссури и морем — будущее Приморье — объявлялись общим владением Китая и России, «впредь до определения по сим местам границы между двумя государствами».Вот с этим «определением» и возникли проблемы. Чиновники китайского императора очень не хотели идти на дальнейшие уступки русским соседям. К январю 1860 года царский посол Николай Игнатьев уже седьмой месяц вёл в Пекине длинные, нудные и абсолютно бесплодные переговоры.Со стороны могло показаться, что русский посол, которому в том январе исполнялось всего 28 лет, не слишком подходил для таких переговоров. Перед церемонными китайскими чиновниками, отягощёнными сединами и конфуцианской мудростью, сидел типичный представитель европейской «золотой молодёжи» — нетерпеливый и, как порой казалось китайцам, хамоватый. Потомок старинного боярского рода, крестник самого царя Александра II и сын действующего губернатора Петербурга, получивший генеральский чин, едва выйдя из мальчишеского возраста, и приехавший в Пекин из Парижа и Лондона после вольготной жизни юного аристократа. Но внешность на этот раз обманывала даже хитрую Азию — молодой посол Николай Павлович Игнатьев был умелым дипломатом и опытным разведчиком.

«Большая Игра» или патрон в кармане...

Формально всё было именно так — посол Игнатьев, действительно, был органической частью «высшего света» имперского Петербурга. Род его отца прослеживался до XIII века, а мать была наследницей внушительного состояния фабрикантов Мальцовых, «стекольных королей» России, некогда основавших знаменитый город Гусь-Хрустальный.
Отец Николая Игнатьева, ветеран войн с Наполеоном, в день выступления декабристов оказался первым, кто привёл свою роту солдат к Зимнему дворцу на защиту царя Николая I, после чего карьера верного монархии офицера резко пошла в гору. Крёстным отцом его старшего сына, Николая, стал наследник престола, будущий император Александр II. Хорошо знакомый с царями мальчик с отличием окончил Пажеский корпус, самое аристократической учебное заведение Российской империи, и юным офицером успел поучаствовать в Крымской войне.Сразу по окончании той войны император Александр II подарил своему 24-летнему крестнику чин полковника и назначил его «военным агентом» в Лондон — в XIX веке так именовали ту должность, которую сейчас называют «военный атташе». Британская империя тогда была самым богатым и могущественным государством на планете, раскинувшим свои колониальные владения на пяти континентах. В то время отношения царской России и Британии напоминали современные отношения СССР с США — затянувшееся соперничество в стиле «холодной войны» (тогда это называли «Большая Игра») при внешнем сохранении дипломатического этикета.Таким образом молодой военный атташе России оказался в эпицентре «Большой игры» или «холодной войны» XIX столетия. Внешне он вёл насыщенную жизнь юного аристократа. Участвовал в придворных балах и прочих светских развлечениях, тесно общаясь с «верхами» всей Западной Европы. Был лично представлен британской королеве Виктории и французскому императору Наполеону III.

Однако, в перерывах между балами и скачками, Николай Игнатьев наладил активный сбор разведывательной информации. Даже слишком активный: в 1857 году он украл у англичан образец новейшего унитарного патрона для винтовки. На тот момент это была самая передовая и сложная разработка для вооружения сухопутных войск. Атташе поступил как настоящий шпион: вынес патрон из Лондонского арсенала прямо в рукаве своего полковничьего мундира. Англичане Игнатьева за руку не поймали, но намекнули, что юный атташе слишком активен. Царь, соблюдая дипломатический политес, отозвал своего крестника в Петербург. Да и самому Игнатьеву явно наскучил «мрачный, туманный и душный» Лондон, как он характеризовал этот город в письмах к родным, противопоставляя британской столице понравившийся ему «постоянно весёлый Париж».В России Николай Игнатьев произвёл на царя впечатление своими аналитическими докладами об азиатской политике Британской империи, которая тогда завоевала всю современную Индию с Пакистаном и начала колониальные походы в Иран и Афганистан. Российскую империю беспокоила возможность проникновения Британской империи в Среднюю Азию, вплотную к русским границам. И Александр II весной 1858 года направил полковника Игнатьева главой посольства в Хивинское ханство и Бухарский эмират.

«У русского царя полковников много…»

Весной 1858 года на 559 верблюдах посол Игнатьев со свитой отправился из Оренбурга через степи и пустыни, мимо Аральского моря, к реке Амударье. В то время такое путешествие само по себе было трудным и опасным мероприятием, но оказалось, что 26-летний полковник с походом в диких степях справляется не хуже, чем со светской жизнью в европейских столицах.
Центр Азии тогда жил ещё в полном средневековье с процветающей работорговлей. В Хивинском ханстве из 500 тысяч населения 200 тысяч были рабами. Как писал один из участников того посольства: «У среднеазиатских владетелей отсутствует понятие о международном праве, у них игра в жизнь и смерть человека есть не более, как шутка». Николаю Игнатьеву пришлось испытать все эти «шутки» на себе.В ходе сложных переговоров, хивинский хан, желая запугать русского посланника, во время очередной встречи с ним посадил на кол двух рабов и попросил посла быть сговорчивее, чтобы тоже не познакомиться с колом. Полковник Игнатьев мужества не потерял и спокойно ответил средневековому тирану: «У русского царя полковников много и пропажа одного не произведёт беды». Хивинский хан понял намёк («много полковников» — большая армия) и больше так не «шутил». С эмиром соседней Бухары посол Игнатьев установил более дружеские отношения — эмир даже согласился из уважения к послу вести переговоры, сидя на европейском стуле, а не традиционно на ковре.

В Хиве и Бухаре полковнику Игнатьеву удалось договориться о противодействии британцам, о привилегиях русским купцам и о процедуре освобождения из рабства подданных Российской империи. На многостраничном отчёте Игнатьева император Александр II оставил такую резолюцию о работе посла: «Он действовал умно и ловко и достиг большего, чем мы могли ожидать».Домой молодой посол возвращался, сидя верхом на слоне, которого бухарский эмир подарил русскому царю. На северном берегу Арала полковника Игнатьева встретил гонца с царским приказом: оставить посольский караван и изо всех сил срочно спешить в Россию. Севернее Аральского моря уже начиналась зима, и Николай Игнатьев едва не погиб в снежном буране посреди голых степей, обморозив лицо и руки.Чудом он добрался до Оренбурга, где его уже считали погибшим. Здесь Игнатьев узнал о присвоении ему звания генерал-майора и о своей новой особо важной и секретной миссии в Китай.

«Не понимаю русских людей, которые желают вооружать китайцев…»

Изначально 27-летний генерал не планировался послом в Китай и не должен был вести важные переговоры. Его задача была другой — чисто военной. Он назначался главой группы военных советников, которые вместе с новыми ружьями отправлялись в Китай, чтобы учить тамошних солдат современной войне.В Петербурге тогда очень опасались, что англичане и французы, всего три года назад успешно воевавшие против России, пользуясь превосходством европейского оружия, смогут подчинить и Китай.
Поэтому Александр II решил продолжить «Большую игру» (или «холодную войну») и на дальневосточных просторах Поднебесной. Уже опытного Николая Игнатьева он счёл идеальной кандидатурой для, как выразился сам царь, «трудного и щекотливого дела» в Китае.Ранней весной 1859 года Игнатьев, во главе огромного обоза из 380 саней с 10 тысячами новых нарезных ружей и массой других военных припасов, тронулся от Урала к границам Китая. С огромным трудом преодолевая бездорожье и распутицу он прошёл три с половиной тысячи вёрст до Иркутска, прибыв в «столицу» Восточно-Сибирского генерал-губернаторства 16 апреля 1859 года в два часа ночи.Здесь Николай Игнатьев провёл неделю, обсуждая с генерал-губернатором Муравьёвым-Амурским ситуацию в Китае. Именно Муравьёв рассказал посланцу в Пекин, что китайские власти отказываются ратифицировать подписанный в прошлом 1858 году пограничный договор и категорически не хотят согласовывать размежевание владений южнее Амура. Муравьёв высказался и против попыток оснащать китайцев современным оружием.
«Не понимаю русских людей, которые желают всему учить и вооружать японцев и китайцев. Выучат их и без нас, а нам лучше самим учиться, чтобы не отстать…» — говорил он Игнатьеву и позднее эти же слова повторил в донесении в Петербург.
Генерал Игнатьев согласился, что в таких условиях совершенно незачем дарить Пекину самое современное оружие, тем более, что русские солдаты на дальневосточных рубежах всё ещё пользуются старыми гладкоствольными ружьями. С большим трудом привезённые новые винтовки оставили для вооружения «сибирских линейных батальонов» русской армии.Так что в Китай генерал Игнатьев отправился «налегке», без щедрого подарка в 10 тысяч ружей. В пути его нагнала депеша из столицы — МИД Российской империи предписывал ему «способствовать нашим пограничным интересам», то есть попробовать уговорить китайцев пойти на уступки в Приамурье и согласиться с договором, который они сами же подписали год назад.Впрочем, в Петербурге и не надеялись, что молодой дипломат добьётся успеха — он должен был лишь не давать Пекину «забыть» о нерешённом пограничном вопросе. Как в те дни говорил сам царь, обращаясь к министру иностранных дел Горчакову: «Ничего хорошего в этом деле уже не предвижу».

«Ответы уже даны и говорить более не о чём…»

Покидая Иркутск, чтобы отправиться в Пекин, генерал Игнатьев несколько дней провёл в обществе ссыльного революционера Михаила Бакунина. К тому времени этот знаменитый анархист уже поучаствовал в нескольких европейских революциях и отбывал в Сибири вечную ссылку. Царский генерал и убеждённый монархист несколько дней пропьянствовал с ссыльным революционером, они обсуждали мировую политику, много спорили о судьбах России и расстались совершенно довольные, на всю жизнь сохранив хорошие воспоминания друг о друге.Бакунин позднее так рассказывал об Игнатьеве революционеру Герцену: «Этот смелый молодой человек из тех людей, которые не резонёрствуют, мало пишут, но — редкая вещь в России — много делают». Игнатьев же потом не раз лично ходатайствовал перед царём о помиловании ссыльного революционера…В столицу Китая 27-летний русский генерал прибыл 15 июня 1859 года. Власти империи Цин прозрачно намекнули ему, что вовсе не рады российскому дипломату — они не только не организовали никакой официальной встречи, но и запретили ему въезжать в Пекин на носилках, то есть как знатному сановнику. Игнатьев не стал «прогибаться» под китайские запреты и демонстративно проследовал через весь город на богато украшенных носилках к подворью Русской духовной миссии.
Эта «миссия» — несколько домов и православная церковь — существовали в центре Пекина ещё со времён Петра I. Работавшие здесь священники и переводчики с разрешения маньчжурских императоров занимались «духовным окормлением» немногочисленных православных китайцев — так называемых «албазинцев», потомков русских казаков и первопроходцев, ещё в XVII веке попавших в маньчжурский плен после осады Албазина, живших в Пекине и за несколько поколений совершенно «окитаившихся», но сохранивших православное вероисповедание. Русская духовная миссия играла также роль неформального посольства нашей страны в империи Цин.В здании «миссии» и начались переговоры Игнатьева с китайцами, точнее с маньчжурами, которые тогда безраздельно правили всем Китаем. Первая официальная встреча состоялась только через две недели после прибытия русского посла в Пекин. Родственник маньчжурского императора Су-Шунь, уполномоченный вести переговоры, демонстративно «выразил удивление» приезду Игнатьева, заявив, что «ответы уже даны и говорить более не о чём, и что, вероятно, русский посланник пожелает поскорее вернуться на родину…» Николай Игнатьев твёрдо решил не возвращаться домой без успеха. Он хорошо помнил слова из инструкции князя Горчакова, главы российского МИД: «Мы ни под каким условием не откажемся от предположенной нами однажды цели…»

«На силу мы ответим силою…»

И потянулись длинные, бесплодные переговоры. Стороны стояли на своём и не хотели идти ни на какие уступки. Любопытно, что чиновники империи Цин мотивировали отказ делить земли по реке Уссури не какими-то геополитическими соображениями, а… собольими шубами, которые любили маньчжурские аристократы. «Русские и так забрали у маньчжур лучшие соболиные участки…», — говорил Игнатьеву один из китайских чиновников, жалуясь, что поступление соболей в Пекин после появления царских солдат на Амуре упало в два раза. «Ежели же уступить России ещё и правый берег Уссури, — продолжал китаец, — то все соболи попадут в руки русских…»Тщетно Игнатьев пытался приводить логические доводы, указывая, что заключённые договоры надо неукоснительно соблюдать. «Ежели китайское правительство будет отрекаться от прежних трактатов и данных обещаний, — говорил он, — то ни одно государство не может иметь к нему доверия и подобное породит нескончаемую войну и бесчисленные затруднения…»Китайские представители, однако, настаивали, что договор заключённый с губернатором Муравьёвым в прошлом году на берегу Амура в Айгуне «вышел ошибочным». Более того, родственник маньчжурского императора Су-шунь даже сказал, что «скорее готов воевать с Россией, чем согласиться с русскими требованиями». На такое заявление Игнатьев отреагировал жёстко. «В таком случае войска наши тотчас же вступят в Монголию, Маньчжурию, Джунгарию и начнут действия в Туркестане…» — обрисовал молодой генерал китайскому чиновнику перспективы большой войны.К возможной войне склонялся и губернатор Восточной Сибири Муравьёв, тогда он отправил личное письмо в столицу Китая к Николаю Игнатьеву: «Вы не надейтесь окончить вопрос о нашем разграничении посредством переговоров в Пекине, и склоняйтесь к мнению, что этот вопрос может разрешиться для нас единственно путём военных действий… Хочет или не хочет китайское правительство признавать теперь Айгунский договор, мы со своей стороны не можем отступиться и не отступимся от него, и удержим за собою всё, что приобрели в силу этого договора… Если вместо слов китайцы вздумают перейти к действию и силою осмелятся помешать нам пользоваться тем, на что мы приобрели право вследствие договора, — тогда без сомнения — на силу мы ответим силою…" Впрочем, губернатор Восточной Сибири уверял посла в Пекине, что Китай, и так находящийся в состоянии войны с Англией и Францией, на открытое столкновение с Россией всё же не пойдёт, и «со стороны китайцев всё ограничится одним словопрением». Прогноз оказался верным — хотя в приграничной Маньчжурии и Монголии даже собирали ополчение и строили укрепления, пойти на силовое обострение империя Цин не решилась.На переговорах в Пекине родственник императора Су-Шунь, получив резкую отповедь Игнатьева, тоже перестал угрожать войной и, наоборот, заговорил о дружбе. Что, однако, никак не сдвинуло переговоры с мёртвой точки. Как вспоминал позднее один из русских свидетелей тех событий: «Су-Шунь просил Игнатьева не настаивать на требованиях, замечая при этом, что все другие государства будут над нами смеяться, если узнают, что двухсотлетняя дружба между нашими державами нарушится от подобных мелочей…»Игнатьев же никак не мог согласиться с тем, что земли Приморья — это «мелочь». Нудные переговоры, казалось, будут тянуться бесконечно.
https://dv.land/history/krasnaya-cherta-vdol-ussuri

(окончание следует)