"Хунхузы: необъявленная война. Этнический бандитизм на Дальнем Востоке" Д.Ершов. (9)

«БЕЛЫЙ ХРУСТАЛЬНЫЙ ШАРИК»

Странное дело, сохранив в своей памяти дела этого субъекта, история постоянно путается, пытаясь назвать его имя. Ли Гуй, Лигуй, Ли Чжуй, Ли Чжун… Все это один и тот же человек – скользкий, двуличный и изворотливый. Никто не знает, когда он появился в Уссурийском крае, откуда пришел и чем занимался прежде, чем вынырнуть из безвестности. Зато известно, когда это имя впервые появляется в документах приморской администрации – в январе 1868 г. Именно тогда «манза» Ли Гуй, один из многочисленных китайцев без роду и племени, проживавших в долине реки Сучан, попался на глаза начальнику Суйфунского постового округа подполковнику Я.В. Дьяченко. Обстоятельства появления подполковника на Сучане уже известны читателю из очерка «Первые выстрелы в Приморье». Есть сведения, что к тому времени Ли Гуй жил в крае уже более двадцати лет. Нетрудно предположить, что старожил пользовался среди своих соседей кое каким авторитетом, хотя и не входил в окружение местного «старшины» Ю Хая. Так или иначе, когда подполковник Дьяченко решил назначить Ли Гуя новым «манзовским начальником» взамен арестованного Ю Хая, никто из китайцев не роптал. Ли Гуй удивительно быстро вошел в новую роль. Сумев понравиться русскому начальству, он получил в свои руки реальную и весьма немалую власть. «Старшины» (да е) появились в Уссурийском крае задолго до государственных чиновников. Опыт поколений предков, тысячелетиями живших в общине, привил китайцам удивительную способность к самоорганизации в любых условиях, будь то приморская тайга или «каменные джунгли» американского города. Там, куда не доставала сильная рука государства, люди тоже нуждаются в силе, защищающей от криминала и разрешающей споры. Такой силой для уссурийских китайцев были «старшины». В первые годы своего существования русская администрация вынуждена была мириться с властью «старшин» по всему краю, да и впоследствии в самых глухих уголках Приморья их влияние продолжалось.
Каждые три года члены «манзовской» общины собирались на совет для выбора нового «главы самоуправления». Сходку приурочивали к наступлению Нового года и воспринимали как особый праздник. Назначение избранных скреплялось договором, под которым ставили свои подписи все члены общины. При этом неграмотные могли просто оставить на бумаге отпечаток пальца или иной знак. Выбранный цзун да е (главный «старшина») был «един в трех лицах», объединяя в своих руках законодательную, исполнительную и судебную власть. Могущество цзун да е, как правило, заканчивалось за ближайшим горным хребтом: соседняя долина была обиталищем другой общины с другими законами. Однако на своей территории «старшина» был вправе распоряжаться жизнью и смертью «подданных», налагая повинности и вынося приговоры вплоть до погребения провинившегося заживо. В распоряжении цзун да е был целый штат сотрудников. Тун цзун ли следил за исполнением законов общины. Два заместителя «старшины» (бань да е) выполняли наиболее важные поручения. Четыре помощника (се бань да е) ведали повседневными делами общинной жизни. Для защиты общины «старшина» собирал вооруженную «милицию». Именно эта функция «манзовских начальников», словно заноза, беспокоила русскую администрацию. «Защита общины» сплошь и рядом означала не только отражение хунхузских набегов, но и сопротивление заселению края русскими крестьянами, занимавшими земли, которые «манзы» считали своими угодьями.

Выйдя в начальники, Ли Гуй не стал искушать судьбу и дразнить русских. Он хорошо помнил судьбу своего предшественника, переоценившего свои силы и посмевшего заявить, что «на Сучане русской земли нет». Ли Гуй всячески демонстрировал русским офицерам свою лояльность, являясь по первому требованию начальства. Однако лояльность «старшины» была исключительно показной. Демонстрируя горячее стремление выполнить очередное поручение властей, Ли Гуй на деле предпочитал создавать «шум, похожий на работу». В очерке «Аскольд – остров сокровищ» уже рассказывалось о том, как Ли Гуй, вместо того чтобы заниматься сбором «манзовских» лодок для лейтенанта Этолина, распространял слухи о приближении китайского войска. По законам военного времени уже этого хватало, чтобы «старшина» понес серьезное наказание. Однако командир «Алеута», видимо, решил, что озлоблять сучанских китайцев, имея под носом полторы тысячи старателей и хунхузов, будет рискованно. Ли Гуй воспользовался этим и продолжал свою сомнительную активность. Под предлогом передачи начальству «важных сведений» он частенько наведывался на пост Находка, приезжал на шхуну «Алеут», а затем отправился во Владивосток, где его присутствие абсолютно не требовалось. «Сведения» Ли Гуя каждый раз оказывались либо запоздавшими, либо бесполезными. Зато «старейшина» всячески старался побольше разузнать о силах русских и выведать их планы в отношении хунхузов.
Во Владивостоке активность Ли Гуя настолько бросалась в глаза, что солдаты доложили постовому начальнику о подозрительном китайце. От Ли Гуя потребовали объяснений, но «старшина» сумел заговорить зубы гарнизонным командирам. Лишь в самом конце «Манзовской войны» Ли Гую пришлось несколько дней просидеть под арестом в обозе отряда Н.М. Пржевальского. Штабс капитан обвинил «старшину» и его подручных в нарушении приказа русской администрации и с присущей ему решительностью сразу же принял меры. Дело в том, что еще в январе 1868 г. подполковник Дьяченко обязал Ли Гуя подчиняться начальнику военного поста Находка. Во время «Манзовской войны» маленьким находкинским гарнизоном командовал моряк гидрограф, лейтенант К.С. Старицкий. Не принадлежавший к строевому офицерству, Старицкий оказался очень толковым командиром, установил в окрестностях Находки железный порядок и, в частности, велел сучанским «манзам» доставлять к нему для допроса всех пойманных разбойников. В нарушение этого приказа Ли Гуй казнил в своей «резиденции» трех хунхузов. Видимо, «старшине» очень не хотелось везти бандитов в Находку, где они могли рассказать русским много интересного о Ли Гуе и его связях с «краснобородыми». По крайней мере, Пржевальский в этом не сомневался. Как бы то ни было, обезглавив хунхузов, Ли Гуй в очередной раз сумел выйти сухим из воды: прибывший морем из Николаевска на Амуре контр адмирал И.В. Фуругельм не нашел веских оснований для наказания хитрого китайца. Ли Гуй был не только освобожден, но и остался во главе сучанского «манзовского самоуправления».
Имя Ли Гуя вновь оказалось в центре внимания спустя двенадцать лет. Китайцы Уссурийского края вновь ополчились против русских, причем, как и в 1868 г., рассадником этих настроений вновь стала долина Сучана. Ли Гуй, долгое время ходивший тише воды ниже травы, в июне 1880 г. внезапно вышел из под контроля и учинил «оскорбление действием» штабс капитана Наперсткова, проезжавшего через Сучанскую долину и потребовавшего от Ли Гуя лодки для переправы. Попросту говоря, офицер и казаки его конвоя были избиты китайцами. Поведение «старшины» становится понятным, если учесть, что еще в 1878 г. цинский чиновник Мугденгэ, прибывший во Владивосток из Хуньчуня для отправки в Китай тела убитого китайца, встретился с Ли Гуем и… объявил о пожаловании последнему чиновничьего звания и назначении начальником «манзовского» населения всего Южно Уссурийского края! Ли Гуй, видимо, решил, что теперь он не обязан оказывать содействие русским официальным лицам. За своевольные действия Ли Гуя арестовали и собирались выдать хуньчуньскому фудутуну. Однако пограничный комиссар Н.Г. Матюнин, узнав, что китаец уже три с лишним десятка лет проживает в Уссурийском крае, признал его русским подданным и приговорил к высылке в отдаленные селения области. Приговор послали на утверждение областному военному губернатору, которым в то время был герой «Манзовской войны» М.П. Тихменев. После долгого рассмотрения дела в областном присутствии губернатор вынес неожиданное решение… освободить Ли Гуя. Что то в истории с Наперстковым показалось Тихменеву странным. Разобраться в деле до конца не получалось: потерпевший от китайцев штабс капитан уже покинул край. Получив свободу, Ли Гуй не стал возвращаться на Сучан, зато очень быстро оказался… в Хуньчуне.
Тем временем в отношениях двух империй наступило охлаждение, чреватое серьезным конфликтом. Мощное восстание мусульманского населения Китайского Туркестана против китайского владычества в середине 1860 х гг. ввергло сопредельные с Россией районы Поднебесной в кровавый хаос. После взятия восставшими в апреле 1866 г. города Чугучака власть Пекина в Синьцзяне, казалось, окончательно пала. Установление на территории Кашгарии и Илийского края власти местных исламских лидеров не погасило страстей. Разоренное войной население огромного края в массовом порядке искало спасения на русской территории. При этом как беженцы, так и население приграничных районов России страдало от расплодившихся разбойников. В этой ситуации губернатор Семипалатинской области генерал Г.А. Колпаковский по согласованию с Петербургом отдал приказ войскам занять Илийский край. Этот шаг позволил навести порядок, однако резко ухудшил отношения России с Китаем. Хотя при занятии Илийского края официальный Пекин получил заверения в том, что это временная мера, китайское правительство подозревало – и небезосновательно, – что просто так русские оттуда не уйдут.
Перспектива территориальных потерь вовсе не устраивала официальный Пекин. В течение нескольких лет китайское правительство ничего не могло поделать ни с мятежниками, ни с русскими оккупационными войсками, однако во второй половине 1870 х гг. ситуация изменилась. Цинские войска под командованием генерала Цзо Цзунтана, разгромив очаги восстания в провинциях Шэнь си и Ганьсу, вошли в Синьцзян. Летом 1877 г. умер наиболее могущественный из местных лидеров – кашгарский эмир Якуб бек. Спустя год цинские войска подошли к границам Илийского края. Происходящее не застало русское правительство врасплох. Опасаясь войны с Китаем, оно еще в марте 1878 г. приняло решение вернуть Китаю Илийский край, выдвинув ряд встречных условий. В конце 1878 г. в Россию прибыл цинский посланник Чун Хоу. Переговоры о судьбе Илийского края продолжались почти год и завершились в октябре 1879 г. подписанием Ливадийского договора. Чун Хоу, игравший «на чужом поле» фактически в одиночку, принял требования русской стороны, включавшие амнистию участникам антицинского восстания, выплату Пекином издержек по многолетнему управлению краем, предоставление русским купцам торговых льгот, а самое главное – уступку ряда стратегически важных приграничных районов Илийского края России. Последнее вызвало в Пекине бурю негодования, едва не стоившую Чун Хоу головы. Цинский двор отказался ратифицировать Ливадийский договор, и все началось сначала. Летом 1880 г. в Петербург прибыл новый переговорщик – цинский посланник в Лондоне и Париже Цзэн Цзицзэ. В ходе тяжелых переговоров царскому правительству пришлось умерить притязания, и в феврале 1881 г. новое соглашение было достигнуто. Вступивший в силу 7 августа 1881 г. Петербургский договор позволил разрешить затянувшийся илийский кризис. Уже в марте 1882 г. русские войска отправились домой, а к концу 1883 г. получила обозначение линия русско китайской границы в Илийском крае.
Заключение Петербургского договора 1881 г. было с полным основанием воспринято в Пекине как серьезная дипломатическая победа. Развивая успех, китайские власти уже в 1882 г. поставили перед Россией вопрос о пересмотре границы в Уссурийском крае. В центре спора оказалась деревня Савеловка, незадолго до этого основанная корейцами, принявшими русское подданство. Отводя переселенцам место для строительства, начальник Новгородской постовой команды полковник Савелов допустил ошибку и залез на территорию Китая в местности под названием Хэйдинцзы. Никакого умысла в этом не было: линия границы в Уссурийском крае была обозначена на местности гораздо хуже, чем на бумаге. К тому же за годы, прошедшие со времени разграничения 1860 г., пограничные знаки попросту разрушились. Долгое время китайские власти не обращали на это внимания, однако в конце 1882 г. внезапно решили возмутиться. Сильное влияние на местную администрацию оказывал крупный столичный сановник У Дачэн, еще в 1880 г. прибывший в Маньчжурию укреплять оборону северо восточных окраин. Поднимая вопрос о Савеловке, цинские власти намеревались в конечном счете завладеть частью побережья залива Посьет и, лишив Россию общей границы с Кореей, обеспечить себе выход к Японскому морю. Действуя чрезвычайно напористо, гиринский губернатор Мин Ань попытался поставить в Савеловке китайский войсковой караул. В ответ из села Никольского в направлении границы в начале 1883 г. был выдвинут 3 й Восточно Сибирский батальон (так называемый «Савеловский поход»).
На требования маньчжурских властей немедленно очистить Савеловку губернатор Приморской области генерал майор И.Г. Баранов резонно отвечал, что для решения такого вопроса нужно созывать пограничную комиссию с участием обеих заинтересованных сторон. В то же время в переписке с вышестоящим начальством генерал настоятельно рекомендовал не упорствовать в вопросе о судьбе деревни, дабы не провоцировать конфликт с китайцами. Последний был чреват серьезными последствиями: для надежного прикрытия края сил у губернатора было маловато. Преследуя собственные цели, китайские власти понимали, что для полного пересмотра границы оснований нет. Еще летом 1877 г. прохождение линии границы от Посьета до устья Уссури, определенное Пекинским договором, было подтверждено двусторонней комиссией, причем китайская сторона не только не имела претензий, но даже наградила главу русской делегации Н.Г. Матюнина орденом. Требовалось оказать на русских дополнительное давление. Для этого маньчжурские власти подняли вопрос о преступлениях русских против китайцев, проживающих на российской территории.
Основания для подобных претензий можно было найти достаточно легко, так как русские казаки и поселенцы, постоянно испытывавшие активную неприязнь со стороны более многочисленного «манзовского» населения уссурийской глубинки, при случае охотно платили китайцам той же монетой. Во Владивостоке и крупных селах, где «соотношение сил» было в пользу русских, китайцам и вовсе не было спасения от зуботычин. Однако претензий по поводу хулиганских выходок уличного сброда было маловато для международного скандала. Нужно было спровоцировать русские власти на репрессивные меры в отношении «манз». И тут же, словно чертик из табакерки, в 1882 г. на Сучане снова возник Ли Гуй. Он перешел границу края не один, а в сопровождении сотни вооруженных хунхузов. Ли Гуй объявил сучанским «манзам», что возвращается к исполнению обязанностей «старшины» на пространстве от Шкотовой до залива Святой Ольги. Самое интересное, что на этот раз Ли Гуй был пожалован в «начальники» не русской, а… китайской администрацией, вручившей ему шапку с «белым хрустальным шариком» в качестве символа власти. Белый шарик был признаком довольно высокого, 5 го чиновничьего ранга. Опираясь на хунхузскую «дружину», Ли Гуй присвоил себе функции русской администрации, творя суд и расправу не только над своими китайскими «подданными», но и над русскими поселенцами – жителями деревень Владимировки и Александровки. В скором времени численность отряда Ли Гуя выросла до 240 человек.
Для поимки новоявленного «наместника» на Сучан пришлось вновь посылать войска. Подполковник Винников с 50 солдатами высадился в устье Сучана, а полковник Рябиков с ротой двигался ему навстречу от верховьев. Трудности похода замедляли продвижение отрядов, и Ли Гуй конечно же не замедлил этим воспользоваться. С четырьмя десятками боевиков «старшине» удалось улизнуть в Китай. Его «милиция» рассеялась по «манзовским» фанзам, а русским войскам в качестве трофеев достались чиновничья шапка Ли Гуя, указ о его назначении «правителем», распоряжение о строительстве укреплений, печать, знамя, небольшая пушка, 4 пуда пороха, 28 ружей и револьверов, 42 пики и около тысячи патронов.
Больше о Ли Гуе в Уссурийском крае не слышали…
(продолжение следует)