Даурская ссылка протопопа Аввакума. А. Р. Артемьев. (1)

"...В яркой биографии одного из выдающихся идеологов русского старообрядчества протопопа Аввакума есть особо выделенный им самим период "даурской" ссылки. Он подробно описан Аввакумом в его "Житии" и неоднократно упоминается в других его произведениях. Так, например, в "Первой" челобитной царю Алексею Михайловичу он называет "Дауры", куда послал его бывший патриарх Никон "смертоносным местом", а во "Второй" именует себя: "в Даурах мученой протопоп Аввакум".

Пребывание протопопа "в Даурах" составило почти половину его одиннадцатилетней ссылки в Сибирь и многократно описано в ряде научных и научно-популярных работ, посвященных его биографии 2 , а также в специальных статьях В. К. Никольского и академика Н. Н. Покровского 3 . Все они базируются на произведениях самого Аввакума и архивных документах о нем. Между тем, существует ряд других источников, позволяющих осветить этот период его жизни более подробно.

1 сентября 1653 г. с Патриаршего двора в Сибирский приказ была направлена память, в которой "указал великий государь святейший Никон Юрьевца Повольского Входу Иеросалимского отставленного протопопа Аввакума за ево многое безчинство сослать з женою и з детьми в Сибирский город на Лену". Из этого указа видно, какое исключительное место придавал Никон среди сторонников старой веры Аввакуму. Сослать в то время куда-нибудь дальше основанного в 1632 г. П. И. Бекетовым Ленского острожка было просто невозможно. 15 сентября Аввакума привезли расстригать к Успенскому собору и только заступничество царя, упросившего патриарха не делать этого, спасло его от лишения сана. В итоге наказание смягчили, и 17 сентября Аввакум с женой Настасьей Филипповной, тремя сыновьями Иваном (9 лет), Пронькой (5 лет), Корнилкой (8 лет), дочерью Агрипейкой (8 лет) и племянницей Маринкою были отправлены в сопровождении двух сибирских служилых людей и трех сменяющихся от города к городу стрельцов в Тобольск. В царском указе архиепископу Сибирскому и Тобольскому Симеону относительно ссыльного подчеркивалось, что "священство у него Аввакума не отнято" и было велено "тому протопопу Аввакуму в Сибири в Тобольску или где в ыном городе быти у церкви" 4 .

В Тобольск Аввакум с семьей прибыл в конце декабря 1653 года. "И колико дорогою было нужды, напишет он позже, тово всего говорить много, разве малое помянуть. Протопопица родила младенца, больную в телеге и потащили. До Тобольска три тысячи верст, недель с тринадцеть волокли телегами и водою, и санми половину пути". По словам Аввакума, "Архиепископ Симеон Сибирский, - тогда добр был" и "устроил меня в Тобольске к месту" 5 . Симеон, слывший ярым сторонником боголюбцев, действительно встретил радушно Аввакума и назначил его протопопом церкви Воскресения. Однако, вскоре после этого, в конце января 1654 г., Симеон почти на год покинул свою епархию, отправившись в Москву, куда был вызван на церковный собор. За месяц до его возвращения, в ноябре 1654 г., Аввакум вступил в конфликт с дьяком Иваном Струной, управлявшим делами епархии во время отсутствия архиепископа. На неистового протопопа ополчился весь город, и он едва избежал расправы, спрятавшись у приютившего его воеводы, князя В. И. Хилкова. Вернувшийся 25 декабря 1654 г. в Тобольск архиепископ Симеон принял сторону Аввакума и велел сковать И. Струну, простившего за взятку кровосмешение отца с дочерью. Однако тот сказал "государево слово" на Аввакума и был отдан воеводами под охрану сыну боярскому П. И. Бекетову. Последний поддерживал Струну и, когда архиепископ проклял дьяка в церкви, Бекетов, "браня архиепископа", покинул службу и по пути к своему двору скончался от удара. Возмущенные его поведением Симеон с Аввакумом приказали "ево среди улицы вергнути псом на снедение".

В. К. Никольский датирует предание анафеме И. Струны 4 марта 1655 г. на основании того, что согласно "Житию" оно произошло в "неделю православия" 6 . Однако отдать его тогда "за пристав" П. И. Бекетову не могли, так же, как не мог и скончаться Бекетов в то время. Дело в том, что с 13 марта по 4 апреля 1655 г. Бекетов в составе отряда О. Степанова находился на Амуре в осажденном маньчжурами Комарском остроге, где "бился явственно" 7 . Таким образом, встреча Аввакума с П. И. Бекетовым в Тобольске в 1655 г. представляется маловероятной, поскольку уже 29 июня протопоп покинул Тобольск. Добраться туда с Амура за три месяца Бекетову было практически невозможно. Встретиться они могли в Енисейске, где Аввакум находился с конца 1655 г. до середины лета 1656 г., поскольку Бекетов был енисейским сыном боярским и его двор находился именно там 8 . В Тобольске он мог оказаться только по служебным делам и отдать ему - постороннему там человеку - "за пристав" дьяка И. Струну не могли. Утверждение Д. Я. Резуна, будто Бекетов и Струна были друзьями и бывшими товарищами по походам 9 не имеет документальных подтверждений.

Таким образом, в рассказе Аввакума, на мой взгляд, изложены только два правдивых события: осуждение Бекетовым в Тобольске (куда его непременно должны были послать с докладом о своих действиях в Забайкалье и на Амуре, как это тогда практиковалось), проклятие Струны, повторяемое в церкви архиепископом Симеоном, и последовавшая вскоре после этого скоропостижная смерть землепроходца, не ранее, чем в конце 1655 года. Этот сюжет в "Житии" появился, возможно, из-за неизвестного нам столкновения Бекетова с Аввакумом в Енисейске (впрочем для такого экспансивного человека и замечательного писателя, как протопоп, вполне достаточно было указанных двух событий в Тобольске). Остальное же он сочинил, связав смерть Бекетова с поддержкой им Струны и, сделав себя непосредственным участником событий, о которых мог узнать или в Енисейске, или на обратном пути из ссылки. По- видимому здесь мы имеем дело с давно отмеченным Д. С. Лихачевым эгоцентризмом, особенно присущим стилю Аввакума" 10 .

27 июня 1655 г. тобольские воеводы получили из Москвы указ об отправке ссыльного протопопа с семьей в Якутский острог, причем на этот раз с запрещением заниматься богослужением. Грамота была написана от имени "великого государя, святейшего Никона патриарха московского" и родившегося в феврале 1654 г. первенца царя - "государя царевича и великого князя Алексея Алексеевича". Алексей Михайлович находился тогда в Смоленском походе, и его фактический соправитель Никон в 1654 - 1656 гг. воспользовался отсутствием царя, чтобы по-своему решить судьбу опального протопопа. 29 июня 1655 г. в Петров день Аввакум с семьей на небольшом судне - дощанике - был отправлен в Енисейский острог, где провел зиму 1655 - 1656 года 11 .

Тем временем, 31 января 1655 г. пятидесятник енисейского острога М. С. Уразов, посланный с соболиной казной в Москву, подал в Сибирский приказ отписку енисейского воеводы А. Ф. Пашкова о походе сына боярского П. И. Бекетова в Восточное Забайкалье на оз. Иргень и реки Шилку и Нерчу, а также о мерах по закреплению новых земель за Российским государством. Служилые люди Баргузинского острога, основанного осенью 1648 г. на правом берегу впадающей с востока в оз. Байкал р. Баргузин, впервые достигли этой территории в 1650 - 1651 годы. Казакам удалось привести там в русское подданство и собрать ясак с эвенкийского князя Гантимура. В 1652 г. Пашков отправил туда отряд во главе с Бекетовым, причем, необходимые деньги для выдачи жалования вперед - за 1653 и 1654 гг. - он добыл путем спекуляции. Воевода велел продать присланные из Тобольска 400 ведер "горячего вина" енисейским выборным кабацким целовальникам не по три рубля за ведро, как велел Сибирский приказ, а по шесть. Осенью 1653 г. казаки достигли оз. Иргень, где 24 сентября заложили Иргенский острог. Десять человек под началом пятидесятника М. С. Уразова были посланы дальше и возвели возле слияния Шилки и Нерчи еще один острожок, названный Шилкским. В посланной царю с Уразовым отписке воевода Пашков сообщил о данном им и служилыми людьми обете "в новом твоем государеве остроге на великой реке Шилке воздвигнуть церковь во имя пресвятые владычицы нашея богородицы и пречистой девы Марии, честнаго и славного ея сретения иконы Владимирския, да в приделех собор архистратига Михаила". Еще раньше 25 июня 1654 г. воевода обратился с челобитной "к великому господину святейшему Никону патриарху московскому и всеа Русии" за благословением на то церковное строение и присылкой священников. До прибытия последних он назначил "для освещения и службы к тем церквам... Енисейского острогу соборного богоявленского попа Игнатия Олексеева, да дьякона Олексея Иванова и церковных причетников". Далее он предлагал к "новым острогам в прибавку по великой Шилке и по Зие и по Амуру рекам поставить свои государевы остроги", из которых можно будет "привесть под твою государеву царскую высокую руку многих земель людей и тебе, государю, в тех твоих государевых новоприводных землях будет другое сибирское государство. А для, государь, той твоей службы, писал Пашков, суды в Енисейском остроге зделаны готовы" 12 .

Усердие Пашкова не осталось незамеченным, за быструю и выгодную постройку судов для даурского похода воеводе был пожалован наградной "золотой", его сыну Еремею - "золотая новгородка", а 97 "приставам" из казаков и других служилых людей, бывших у судового дела - по "золотой московке". Указом от 20 июня 1654 г. Пашков был назначен воеводой "на Амур-реку в Китайской и Даурской землях". В самом конце 1654 г., а, скорее всего, уже в 1655 г. в Сибирском приказе для него был составлен пространный "Наказ на воеводство". По царскому указу новый енисейский воевода И. П. Акинфов должен был выдать для даурской службы Пашкову, "да с ним сыну его Еремею, да Сибирским служилым людям, розных городов стрельцом и казакам трем стам человекам" денежное жалование и "послать в Даурскую землю Тобольские присылки пятдесят пуд пороху, сто пуд свинцу, сто ведер вина горячего, да из Енисейские пахоты восемьдесят четвертей муки ржаной, десять четей круп, толокна тож". Архиепископу Сибирскому и Тобольскому Симеону было предписано выделить Пашкову "к трем церквам антиминс (напрестольный платок с зашитой частицей мощей, на котором освещаются дары - А. А.) и двух попов и дьякона" 13 .

Одним из этих двух священников неожиданно для себя был назначен протопоп Аввакум. В 1656 г. архиепископ Симеон получил из Москвы указ о посылке с экспедицией Пашкова из Тобольска черного попа (монаха) и белого дьякона, а также протопопа Аввакума вместо белого попа из Енисейска. Таким образом, запрет на богослужение Аввакуму был отменен, и он активно готовился к отъезду. Сохранилась расписка протопопа, данная им 10 июля 1656 г. енисейскому посадскому человеку А. Тихонову, в том, что он взял у того "государева жалованья 6 пуд соли". Впоследствии Аввакум напишет в своем жизнеописании: "А егда в Енисейск привезли, другой указ пришел: велено в Дауры вести, тысещ з дватцать от Москвы и болши будет. Отдали меня Афонасью Пашкову: он туды воеводою послан, и грех ради моих суров и безчеловечен человек, бьет безпрестанно людей, и мучит, и жжет. И я много разговаривал ему, да и сам в руки попал. А с Москвы от Никона ему приказано мучить меня". Последнее утверждение Аввакума вряд ли соответствует действительности. Прямых указаний подобного рода Пашков наверняка не получал, но по-видимому хорошо оценил ту неприязнь к ссыльному протопопу, которую испытывал всесильный патриарх. Ведь именно на восточном берегу Байкала, вблизи устья р. Прорва, где останавливались все направлявшиеся в Забайкалье отряды, 7 октября 1650 г. неизвестными бурятами был убит следовавший к монгольскому Цецен-хану царский посол Я. Заболоцкий вместе с сыном и шестью служилыми людьми 14 . В Москве об этом было известно, подобная расправа с Аввакумом вполне бы устроила патриарха.

18 июля 1656 г. на 40 дощаниках отряд, состоявший из 420 служилых людей, около 200 человек охочих, вольных людей, двух священников, дьякона, воеводы Пашкова и его сына Еремея с семьями двинулся в путь. На р. Тунгуске, как называлась тогда р. Ангара, экспедиция попала во внезапную бурю и дощаник с семьей протопопа едва не утонул, а на другом судне погибли два человека. Первое столкновение протопопа с воеводой произошло на Шаманском пороге. Там отряд встретился с группой казаков, плывших в Енисейск. Вместе с ними туда направлялись две вдовы, одна 60 лет, другая еще старше. Обе женщины намеревались постричься в монахини, но Пашков решил выдать их замуж, чему Аввакум резко воспротивился. Бороздин считал, что это была "дикая, чисто самодурская мысль" 15 .

Однако это не верно. Воевода был опытным администратором, понимал проблему острой нехватки в Сибири женщин. В итоге рассерженный на Аввакума Пашков на следующем Долгом пороге стал выгонять его из дощаника со словами: "Еретик-де ты; для-де тебя дощеник худо идет! Поди-де по горам, а с казаками не ходи". И тут, по словам протопопа: "Горе стало! Горы высокие, дебри непроходимые; утес каменной яко стена стоит". Аввакум послал воеводе "малое писанейцо", которое начал словами: "Человече, убойся Бога, седящаго на херувимех и призирающаго в безны, его же трепещут небо и земля со человеки и вся тварь, токмо ты, ты един презираешь и неудобство к нему показуешь". Взбешенный воевода послал 50 казаков за дощаником протопопа, стоявшим в трех верстах от воеводского. Служилые люди потащили дощаник на бичеве, то есть по-бурлацки. По дороге Аввакум накормил казаков кашей с маслом, которую они ели, жалея его, со слезами на глазах. Первый вопрос, заданный протопопу воеводой: "Поп ты или распоп?" - предопределил все их дальнейшие взаимоотношения. "Аз есм Аввакум, протопоп; что тебе дело до меня?" - ответил ссыльный расколоучитель. Разгневанный такой дерзостью воевода сбил протопопа с ног и трижды ударил его плашмя чеканом (топорик с узким продолговатым лезвием и обухом в виде молотка), а затем велел наказать кнутом. Палач нанес Аввакуму 72 удара, после чего полуживого протопопа оттащили в казенный дощаник, сковали руки и ноги и бросили на палубу под дождь. Здесь Аввакум неожиданно для себя взроптал: "За что ты, Сыне Божий, попустил такова больно убить-то меня? Я веть за вдовы Твои встал!: А я таковая же дерзнух от коего разума? Родихся во церкви, на законе почиваю. Писанием Ветхаго и Новаго закона огражден, вожда себя помышляю быти слепым, а сам ослеп извнутр; как дощеник не погряз со мною?" Тут ему стало плохо: болели раны, прихватывало сердце и он подумал, что умирает. Кто-то дал протопопу воды, он пришел в себя, "покаялся перед Владыкою" и почувствовал облегчение. Наутро отряд двинулся дальше и когда доплыли до порога Падуна и протопопа потащили под дождем и снегом скованного сушею по камням, он уже не роптал, а утешал себя, говоря: "Сыне, не пренемогай наказанием Господним, ниже ослабей, от него обличаем. Его же любит Бог, того и наказует. Биет же всякого сына, его ж приемлет. Аще наказание терпите, тогда яко сыном обретается вам Бог. Аще ли без наказания приобщаетеся ему, то выблядки, а не сынове есте" 16 .

1 октября 1656 г. экспедиция прибыла в Братский острог. Там протопопа бросили в холодную башню, где он просидел до Филиппова поста, начинавшегося 15 ноября. Было морозно. "Там зима в те поры живет, - напишет позже о своих злоключениях Аввакум, - да Бог грел и без платья всяко. Что собачка, в соломе лежу на брюхе: на спине-той нельзя было. Коли покормят, коли нет". Свои страдания там протопоп сравнил с мучениями нищего Лазаря в притче из Евангелия от Луки. Так же как и струпья на теле Лазаря, его вылизывала собака, приходившая к нему ежедневно через дыру в стене. Аввакума одолевали блохи и вши. Мышей он бил скуфьею. "Хотел на Пашкова кричать: "Прости!", да сила Божия возбранила, велено терпеть". Только на шестую неделю после побоев его перевели в теплую избу. Там протопоп скованным и перезимовал вместе с заложниками из местного населения и собаками. Пять недель, проведенных скованным в тюрьме, Аввакум помянет потом в своей "Первой" челобитной царю Алексею Михайловичу. Семья Аввакума зимовала в 20 верстах от Братска. После Рождества 12-летний старший сын протопопа Иван пришел повидаться к отцу, но Пашков велел запереть его в башню, где прежде сидел Аввакум, а потом прогнать обратно 17 .

По-видимому, из Братского острога воевода счел нужным сообщить в Москву о случившемся на Долгом пороге. Как ни всевластен он был над служилыми людьми, но наказание священника могло дорого ему обойтись. Поэтому от имени всех участников похода царю был послана пространная челобитная: "Ссыльный роспопа Аввакум, умысля воровски, не ведомо по чьему воровскому наученью, или будет, Государи, затеел сам собою, хотя в вашей государевой службе, промеж вашим государевым воеводою, Офонасьем Филипповичем, с нами, холопи вашими, учинить смуту, писал своею рукою воровскую составную память, глухую, безымянную, буттось, государи, везде в начальных людех, во всех чинех нет никакие правды". Согласно челобитной именно за это "воровское письмо" воевода и велел бить Аввакума кнутом. Служилые люди уверяли, что готовы и впредь служить под началом Пашкова и просили наказать его "по вашему государеву указу и по Уложенной соборной книге".

Эта челобитная была приложена к отписке царю, составленной 4 июня 1657 г. от своего имени Пашковым, в которой воевода обвинял протопопа в попытке "учинить смуту", подобную бунту илимских казаков во главе с М. Сорокиным, описанном Н. Н. Оглоблиным, или грабежам шайки енисейских казаков под предводительством Ф. Полетая, известным и по другим источникам 18 . Объясняя причины наказания Аввакума кнутом, воевода ссылался на Соборное уложение 1649 года. Пашков перечисляет в челобитной группу казаков, которые к "вору роспопе для ево воровского умыслу и заводу учели было приставать", и он их "ис полку своево выслал вон", а "пущего вора и завотчика" томского казака Ф. Помельцова предварительно приказал нещадно бить кнутом.

Однако и Аввакуму каким-то образом удалось переслать архиепископу Сибирскому и Тобольскому Симеону грамотку с сообщением о своих злоключениях. От Симеона о злоупотреблениях даурского воеводы стало известно царю. Сохранилась челобитная архиепископа, доставленная в Москву 11 января 1658 г., в которой он сообщал царю, что не может выполнить просьбу Пашкова о посылке в Даурию белого попа и дьякона, потому что тот "нравом озорник великой". В качестве доказательства он описал в грамоте избиение Пашковым в Енисейске попа Якова, который потом полтора месяца лежал при смерти, а также наказание воеводой Аввакума на Долгом пороге и последующие издевательства над ним в Братском остроге. Свое письмо царю архиепископ заключил словами: "а нынеча, государь, тот протопоп Аввакум жив или нет, того не ведаю".

Ко времени прибытия в Москву челобитных Пашкова и Симеона в отношениях между Алексеем Михайловичем и патриархом Никоном наступило охлаждение. Царь начал тяготиться опекой Никона и его вмешательством буквально во все государственные дела. Ситуацию усугубляли внешнеполитические неудачи России в 1656 - 1657 гг., ответственность за которые окружение царя возлагало на Никона. Ввиду этого Никон не участвовал в ознакомлении с полученными грамотами и в принятии решений. Действия Пашкова в отношении священника осудили, а самого его уволили в отставку. Уже 11 февраля 1658 г. был написан черновой отпуск царской грамоты архиепископу Симеону, согласно которому попа и дьякона в Даурскую землю предполагалось отправить с новым воеводой 19 . Назначение Зиновьева было не случайным. Он уже побывал на Амуре, где инспектировал деятельность отряда Е. П. Хабарова. Именно его усилиями был положен конец грабежам и насилию со стороны Хабарова в отношении как коренного населения Приамурья, так и служилых людей его отряда..."

(продолжение следует)

Tags:
Можно порассуждаю тут немного?

С житием протопопа Аввакума большой вопрос (Вопрос к крутым искусствоведам - знатокам эпохи) по жанру произведения.
В житиях святых с хронологией событий можно было в те времена обращаться весьма вольно, а исторические личности с похожим отношением к главному герою, случалось, становились взаимозаменяемы.
Наверняка анафема дьяку Струну объявляется в житии именно в первую неделю Поста только потому что в день Торжества Православия (Первое воскресение Великого Поста) в церквях произносили анафемы ересиархам. Взяточник - не ересиарх, сроки уголовного расследования от церковного календаря не зависят. Просто у читателей жития анафема прочно ассоциируется с конкретным днём в году. А месте Бекетова мог быть кто-то сходный ему взглядами/ отношением к протопопу Аввакуму в той или в похожей чем-то ситуации.
Композиция и мораль, грубо говоря, тут оказываются важнее элементов исторической хроники.

С другой стороны, писал протопоп Аввакум по сути автобиографию, исповедальную автобиографию. В ней, по идее, такое вольное обращение с фактами - это уже враньё и поклёп на ближних. В маленьком сибирском городке Аввакум наверняка знал всех по именам, по семьям, по проблемам и трудностям, по делам.
Лично меня враньё коробит.

Но с третьей стороны, до Аввакума подобные автобиографии никем на Руси не писались, а литературными образцами ему служили истории, где религиозное поучение, ритм, композиция, доступность изложения... важнее точности в описании сопутствующих событий. И создавал он своё житие в поучение последователям.
Возможно, с позиций этики начала XVII века как раз более верным могло для такого случая считаться упростить детали своей жизни, но качественнее передать мораль. У Аввакума за столько лет проповедей и опыт обратной связи с аудиторией уже должен был накопиться: в каком виде его истории лучше доходят до слушателей, какие из них побуждают к переосмыслению, изменению жизни.
Вы затронули тему, в которой я себя чувствую не совсем уверено...:)
У меня крайне противоречивое мнение о событиях 17-го века и особенно о роли Церкви в то время.
Пока ограничимся этим...:)
Конечно.
Спасибо, что столько всего интересного выкладываете!