Хунхузы. Рудокопов В. Н. Исторический вестник, № 6. 1910 (2)

III.

На вопрос: что такое хунхузы? — обыкновенно отвечают: это разбойники. Конечно, это разбойники, но, скажу также коротко, не простые, а особенные.
Чтобы уяснить себе, в чем же заключается “особенность” их, я опишу несколько известных мне хунхузских биографий, а из них уже ясно, сам собой создается общий вывод и, может быть, станет понятен и ответ на вопрос, поставленный в заголовке.

1) “Купеза” Вампуин. Четыре года тому назад молодой, щеголевато одетый китаец вместе с толпой прибывших пекинских пассажиров выходил из вагона на перрон вокзала в [934] Инкоу. С важным видом, по-начальнически отдавал он какие-то приказания грязному оборванному китайцу, несшему его ручной багаж. Вампуин был счастлив и полон надежд, бодро и весело смотрел вперед в неизвестное, но заманчивое будущее, которое рисовалось ему в розовом свете. Он только что получил полный расчет из конторы чайной плантации. У него были деньги. Он говорил хорошо по-русски, умел читать и даже писать.
Он ехал на север в Маньчжурию, там только что загоралась война, а Вампуин знал, что это такое. Он со своим знанием языка и умением вести торговые обороты даже крупной фирмы надеялся так или иначе выгодно устроиться. Наконец, у него там где-то был брат-шахтер, работавший на угольных копях в качестве мелкого подрядчика. На его-то зов загребать русское золото Вампуин и решил ехать в далекую Маньчжурию. До Синминтина добрался он благополучно, а дальше до Мукдена надо было ехать по дороге, занятой хунхузами. Но это обстоятельство не смущало Вампуина, как вообще не смущало никого из китайцев, надо было только заплатить хунхузскому старшинке несколько лан, вообще что следовало по положению. В тот же день по прибытии в Синминтин вечером в заезжий дом, в котором остановился с несколькими попутчиками Вампуин, явился старшинка и взыскал следуемую пропускную плату. Он выдал взамен ее каждому пассажиру по зеленой бумажке с желтой каемкой, на которой было написано имя предводителя хунхузов. Рано утром, усевшись в фудутунку, ехал Вампуин, подскакивая на твердых, как камень, замерзших колеях и выбоинах грунтовой дороги.

Недели через две Вампуин с братом добывал для железной дороги уголь по очень выгодной для них цене. Брат его постоянно на шахте, а сам Вампуин, благодаря его “хорошим манерам”, уменью говорить по-русски и вообще благодаря его бывалости, околачивался в конторе и обделывал там очень ловко свои делишки.

Он уже в компании со штейгером, и потому уголь выбирался без всяких правил и предосторожностей, выработка ведется только выгодная. Не беда, что на днях задавило трех забойщиков, но это ведь китайцы — они “не считанные”.

После Мукденского “ломайло” Вампуин в Харбине получает окончательный расчет. На руках у него очень выгодный приемочный акт, в нем описаны работы те, которые были, и даже те, которых не было.

Война подходит к концу. Вампуин держит два винно-бакалейных магазина в Харбине. Но это был уже закат его счастья. Тут не помогла Вампуину даже врожденная китайская [935] способность вести торговлю. Он все предвидел, по не рассчитал только того, что вагон с ценным товаром, в числе которого было 200 ящиков шаманского, бесследно куда-то пропал. Не рассчитал он также и того, что участок под дом отвели Вампуину не свободный, а кому-то раньше принадлежавший. Не предвидел он, одним словом, много таких чисто “железнодорожных обстоятельств”, которые далее и китайцам во сне не снились.

Все благосостояние бр. Вампуин и К0 рухнуло как-то сразу, и они очутились уже в долгах. Брат скрылся неизвестно куда, а Вампуина арестовала китайская полиция. Он отдал последние гроши, и дао-тай его отпустил, вздув для порядка палками.

Наступила весна. Но не сладкий трепет, не истома, не тихая грусть, сменяющаяся какой-то безотчетной радостью, надеждой, охватили Вампуина. Нет, его охватило чувство обиды, ярости, ненависти к себе, к людям, ко всему миру, а в особенности к тому жирному усатому полковнику, который щурился, как кот, и зевал, оглаживая пухлой рукой с длинными грязными ногтями свою лоснящуюся морду в то время, как его, Вампуина, жестоко били. Он в грязном, вонючем притоне, избитый, разоренный, стонал всю ночь. Временами вскакивал и в бессильной злобе рычал, как зверь.

Он прямо сходил с ума. Перед глазами его стояла эта ненавистная рожа, это тучное тело; но он видел на нем ножевые раны, а из них лилась ручьями кровь. Он не думал, не объяснял себе ничего, он проникся весь каким-то сознанием, уверенностью, что все несчастия, обрушившиеся на него, решительно все, зависят от этого полковника. В лице его он должен был отомстить за все пережитые страдания. На другой день утром Вампуин в поезде зайцем ехал из Харбина на восток, а еще через день он в шайке и дает Цуну страшную хунхузскую клятву...

2) “Сыпка”. Туньяна всегда сопровождаем молодой китайченок, подросток лет 16, “сынка”, как называют его хунхузы. Он боготворит Туньяна, ходит за ним по пятам, как верная собака, не сводит с него глаз. На “сынке”, как и на всех, тоже пуд патронов, но они, видимо, не тяготят его, и маленькая, но плотная фигурка “сынки” легко перескакивает через канавы и поваленные стволы деревьев в лесу. Его открытое простоватое лицо всегда радостно и бодро, а ласковый взгляд “сынки”, оторвавшись от Туньяна, с любовью останавливается на отличном новеньком карабине, который крепко сжимают его маленькие, почти детские руки с розовыми тонкими пальцами.

Два года тому назад “сынка” с отцом и старшим братом возили из лесу дрова у монополиста Китайской жел. дороги, [936] крупного подрядчика Скидельского. У них ходило пять саней, имели работников, жили зажиточно, и отец прикапливал деньжонки, думая на будущий год расширить дело.

Раннею весною в фанзу, в которой жил “сынка”, пришло человек 15 знакомых китайцев. Это были хунхузы. Каждый год они в это время проходили мимо “сынкиного” дома. Всегда останавливались в нем, приносили много новостей, сами расспрашивали о том, как в лесу зима прошла, и все было хорошо. Но в этом году, едва только ушли хунхузы, как к отцу “сынки” нагрянули солдаты. Схватили его, повели к офицеру. Тот стал его допрашивать: сколько было хунхузов, когда они ушли, как их зовут? Отец, конечно, ответил полным незнанием. Но улики против него были сильные, и он очутился в Имяньпо, в китайском лесном бюро. На другой день арестовали брата “сынки”. Обыскали весь дом, забрали все ценное. Нашли ташке и деньги.

Отца и брата “сынки” увезли в Ажихэ.

И вскоре “сынка” увидел отца. Но в каком виде? Все пальцы рук его были обожжены и даже обуглены. Спина — был сплошной вздувшийся черно-синий кровоподтек, покрытый рубцами и ранами с какими-то белыми краями. У брата от пытки “цепочкой” на ногах икры были перерезаны почти до кости. Красное мясо отворочено, сочилась сукровица...

Они стояли на коленях, палач схватил отца за косу, подтянул ее к себе. Другой, стоящий с боку, взмахнул прямым мечом и... — ух! — глухой удар по шее. Отец ткнулся ничком в землю, и сразу вокруг него лужа крови, конвульсия в спине и в связанных назад руках.

“Сынка”, как безумный, полный ужаса, рванулся сначала вперед к трупу, потом бросился бежать куда-то в сторону.

Железные нервы китайца все перенесут. Через два-три дня “сынка” в отряде Туньяна валяется перед ним в ногах и молит принять его в число хунхузов. Туньян сначала смеялся, говоря, что “детей мы не принимаем”, но, выслушав историю “сынки”, сказал короткое “хоу”. И одним хунхузом еще прибавилось.

Теперь “сынка” счастливь. Хунхузам попался в лапы Ванмин, тот самый офицер, который первый арестовал отца и брата “сынки”. Хунхузы назначили ему выкуп в 3,000 рублей. Кровь прилила к голове сынки. В висках стучало, мутилось в глазах. Дикая ярость охватила его. Безумная жажда мести и муки. Ведь нельзя его тронуть, убить, он достояние шайки. Заплатить 3,000 рублей и будет свободен.

Пленник связанный стоял у дерева. “Сынка” дикими глазами впился в него и не может оторваться. Он ничего уже не видит, не слышит, не понимает. Нет, он видит, впрочем, [937] его, Ванмина, и ту площадь в Ажихэ, труп отца, поток крови, ноги брата... Он медленно, ничего не соображая, поднимает ружье и смотрит, жадно, страстно, безумно на него, на того связанного человека.

Но и Туньян зорко следил и видел все, что делалось в душе “сынки”. Он оттолкнул ружье и улыбнулся.

— Ванмин будет убит, — произнес Туньян, обращаясь к хунхузам. — Три тысячи выкупа я вам даю. Казнить Ванмина приказываю тебе, мальчик.

Дикая радость охватила “сынку”, он завизжал и бросился к Ванмину...

Теперь “сынка” думает другую крепкую думу, он должен отомстить еще тому фудутуну в Ажихэ. Он просит Туньяна пустить его с “удавами” выкрасть фудутуна и притащить в лес. Туньян даль слово, что это опасное дело он поручит ему, но только не сейчас, а тогда, когда это будет удобно. Пока же что за каждым шагом фудутуна кто-то невидимо, неустанно следит и постоянно посылает донесения в отряд Туньяна.

3) Брат Тимошана, Ян-ю. У старшаго Тимошапа в Харбине большой, каменный двухэтажный дом; в нем одна из лучших гостиниц. Она битком набита, никогда нет свободного номера. Арендатор получает ежедневно не менее 500 руб., но ему, Тимошану, платит по письменному долгосрочному договору только 1,800 руб. в год. Тимошан от досады грызет себе руки, но договор заключен был раньше войны и разрушить его никак не удается.

Все вокруг Тимошана работают, обогащаются, а он сидит почти без дела. Правда, он богатый человек, у него дома, земли, но наличных денег мало. И вот Тимошан ищет дело и наконец находит. Он берет большой подряд на заготовку сена для армии. Вкладывает в это дело весь свой капитал. Тысячи косарей работают у него на необъятных монгольских степях. Он торопится снять покос до наступления периода дождей, и действительно успевает это сделать. Поверочная комиссия считает без конца, на пространстве чуть не 500 кв. верст, бесчисленное множество зародов. Все хорошо. Дожди кончаются, дороги подсыхают, Тимошан начинает вывозить сено к лиши дороги. Сдает его и получает деньги. Заработок рубль на рубль.

Но наступил мир. Зима, усиленный вывоз войск, распродажа лошадей, и сено становится ненужным. Тимошану отказывают в дальнейшей приемке его, придираясь к каким-то нарушениям контракта. Он получил деньги только за вывезенное сено, а то, что осталось в степи, не нужно и не оплачено.

Правда, Тимошан ничего не потерял, но и не заработал. Вернул свой капитал и зря “провел только время”. [938]

Но вслед за этой неудачей на Тимошана неожиданно обрушилась беда. Интендантство должно было за сено платить аренду китайскому правительству по копейке с пуда. Оно действительно и заплатило, но только за то сено, которое было выставлено к линии дороги, а за сено, хотя и скошенное в степи, платить отказалось.

Новый цицикарский дзянь-дзюнь, ненавистник России, обозлился и потребовал к себе Тимошана. Какие у них были разговоры, неизвестно, но только дзянь-дзюнь посадил Тимошана в тюрьму и приказал ему за все скошенное сено внести пени 30,000 руб. в десятидневный срок под страхом, в случае несостоятельности, смертной казни. Тимошан, зная, что тут ничего не поделаешь, просил пустить его за деньгами в Харбин. Дзянь-дзюнь согласился, но в залог арестовали родного брата Тимошана, которому в случае неуплаты в срок — голову долой.

Старший брат поехал в Харбин за деньгами. Десять дней показались для младшего Тимошана вечностью. Дзянь-дзюнь прежде всего забил ему ноги в колодки. Через день после этого приказал к колодкам приковать и руки. Так молодой Тимошан лежал в таком виде в смрадном, сыром, темном подвале. Его ели клопы и вши.

Когда был внесен платеж, то узника вынесли на руках. Ноги его вздулись, почернели, все члены задеревенели, он долго еще не мог сам шевельнуть ни ногой, ни рукой. С ним сделался жар, бред.

Старший брат его решил искать правосудия, продал за бесценок свой дом и с этими деньгами поехал в Пекин с жалобой на дзянь-дзюня. Через полгода он вернулся без денег, нищим. Все оставил он у пекинских чиновников и не добился ничего. Из богатого китайца он превратился в мелкого лавочника, открыв торговлю с оборотным капиталом в 500 рублей. Правда, у него оставалась еще претензия к русской казне тысяч в тридцать, но как их получить? Нужно вести судебный процесс, длинный, тягучий. Нужны для этого тоже деньги и немалые. Младший брат Тимошана ходил с неделю темнее тучи и затем пропал.

Еще одним хунхузом прибавилось тогда у Туньяна.

4) Ориантский бойка Василий. История простая и несложная. Василий, служа в гостинице “Ориант”, зарабатывал на чаях огромные деньги. Но еще больше проигрывал в кости и тратил на женщин, особенно русских, которые ему нравились больше китаянок. В конце концов, он подстерег одного хорошо платившего ему на чай постояльца, у которого надеялся найти деньги. Убил его в переулке недалеко от гостиницы, нашел в [939] кармане кошелек всего с семью рублями и в ту же ночь скрылся бесследно, чтобы сделаться хунхузом.

5) Шахтер подрядчика Селена. Селен добывает “китайским способом” уголь для железной дороги.

Все мысли его заняты не столько самой добычей, так сказать, техническим вопросом, сколько тем, чтобы не платить своим рабочим денег. У Селена довольно странная мания: он не может отдавать денег. Для него совершенно не мыслим и не переносим самый вид платежа. Он органически не может вынуть рубль из кармана и отдать его кому бы то ни было. Селен готов дать плату за работу, он от этого никогда не отказывался, но как-нибудь иначе, только не деньгами. Он выработал совершенно особый прием, чтобы избегать ненавистных для него денежных платежей. Селен в Харбине подыскивает какую-нибудь паровую мельницу и продает ей несколько вагонов угля из своей шахты. Взамен этого получает вагон муки. Часть ее в Харбине же он меняет на бобовое масло, чумизу и сахар и весь товар везет к себе на шахту. Своим рабочим он платит аккуратно, но не деньгами, а товаром. Денег же у него никогда нет или почти никогда, потому что после большого скандала, особенно если Селена к тому же еще побьют его шахтеры, ему приходится раскошеливаться. Эти дни причиняют Селену глубокое горе, и он после выдачи денег ходит сам не свой, как помешанный. Несмотря на колоссальную фигуру, громадное лицо с крупнейшими чертами и акулий рот с лошадиными зубами, Селен в эти дни ведет себя, как ребенок, и часто принимается плакать и выть тоненьким, каким-то детским голосом.

Сегодня у Селена была неприятность. На него насел старший забойщик. Но насел один, и потому Селен проругался с ним до вечера, вступал несколько раз даже в драку, выдержал характер до конца и денег все-таки не дал. Забойщик Селена, не добившись ничего, поклялся проломить ему голову. Ночью во время сна Селен получил по лбу страшный удар острой кайлой. Без памяти, с разбитой в черепки лобной костью доставлен был Селен в железнодорожную больницу. Долго быль при смерти, но такая лошадь, как Селен, все вынесет, и месяца через три его выписали из больницы.

Шахтер-убийца, конечно, скрылся и, конечно, сделался хунхузом.

6) Патриот Туньян. Когда-то он быль школьным учителем в одном из городов Южного Китая.

В народе зарождалось движение против иностранцев, и одновременно с ним падало доверие к правительству, слабость которого делалась для всех жителей приморских городов с каждым днем яснее и яснее. Народники-патриоты, [940] объединясь под лозунгом “Китай для китайцев”, вошли в связь с правительством. Сначала все шло хорошо. Государственная власть и народная партия были единомышленники, они все шли к общей цели. Но государственная власть, во главе со старой императрицей, стала заправилою этого движения. Патриоты-народники поверили в мудрость и неподкупность этой власти, и вскоре потерпели горькое разочарование. Продажность правительства, особенно Лихунчана, чудовищный эгоизм сановников, косность, полнейшее незнание сил противника, заморских чертей, — разбили все иллюзии патриотов.

Учитель Туньян на небольшой сходке дал клятву положить жизнь за народное дело и мстить беспощадно тучному, сонному, ленивому, развращенному и продажному правительству. Его горячая речь глубоко запала в душу слушателей. И они почти все дали ту же клятву и вместе с Туньяном пошли на север, в леса Маньчжурии, где, взявшись за оружие, стали вне закона, бросая смелый гордый вызов тому правительству, которое не живет для своего народа и не любить его. Клятву свою Туньян держит крепко и теперь уже он предводитель отряда в 700 хорошо вооруженных хунхузов. Он сила, которой власти боятся. За его голову назначено 5,000 лан.

7) Плотник Хо-чен-ю и товарищ его Ли-фу-за. Хо-чен-ю года два как работает в мастерских 8 участка пути Китайской дороги. Он устроился хорошо. Мастер он хороший, деньги платят ему исправно. Проживает их он не более половины. Но Хо-чен-ю очень жаден и то, что он получает теперь, не может его удовлетворить. Ему хочется получить больше. Зимой к нему приходить и с ним живет до весны его земляк Ли-фу-за. Они когда-то вместе сели на пароход в Чифу и вместе же добрались до Владивостока. Ли-фу-за уже три года, как хунхуз. В долгие зимние вечера он рассказывает Хо-чен-ю про их летнее житье, про их экспедиции. Ли-фу-за любит “свое дело”, любить простор и ширь лесов, любит крутые сопки, глубокие овраги. Любит свою независимость, которая, несмотря на железную дисциплину, все-таки ясно ощущается каждым хунхузом и для Ли-фу-зы есть благо и источник наслаждений. Он с наслаждением ждет весны, проклиная зимнюю стужу. Но главное, что прельщает более всего Хо-чен-ю, это 420 руб., которые сегодня ему показал Ли-фу-за и говорил, что это деньги “чистенькие”, а в дополнение к ним с марта по ноябрь хунхузы жили на “всем готовом”, ни в чем не нуждаясь, а это тоже чего-нибудь да стоит. Выходит, что простым хунхузом быть выгоднее, чем хорошим плотником. С нового года вследствие сокращения штатов Хо-чен-ю уволен и уже не работает в мастерских участка. Этой весной Ли-фу-за идет на “сбор” [941] в лес уже не один, с ним вместе Хо-чен-ю. И любопытство и жадность к деньгам, и страх, и какое-то точно раскаяние охватывает Хо-чен-ю, но он все же не отстает от Ли-фу-зы. К осени он делается убежденным хунхузом, считая, что их дело гораздо лучше, чем то, которым занимался раньше.

Описанные “биографии” — все портреты с натуры, с живых людей.

Мы видим, что весьма различные побуждения толкают человека в среду хунхузов, но все же главный смысл хунхузничества, основа его — это вооруженный протест против существующего в Китайской империи порядка. Протест этот больше всего выливается в форму личной мести, но также со стороны многих является идейным. Несомненно, что хунхузничество отличается некоторыми социальными формами. Пока хунхузы еще не революционеры. Они наша понизовая вольница, они паша Запорожская Сечь. Они признали несовершенство государственного строя Китая, признали это открыто, с оружием в руках. Они смело называют зло злом и твердо решили не подчиняться ему и не гнуть шею под ярмом продажного китайского чиновничества, бюрократический строй коего окончательно делает жизнь мирного обывателя невыносимой. Хунхузы не революционеры, потому что у них нет никакой ясной цели и программы. Они не задаются вопросами, как устранить зло, у них в основе нет социального учения. Они, повторяю, только вольница, которая не желает подчиняться правительственным властям, считая, что железная дисциплина хунхузов все-таки много раз лучше той бесправной, беззаконной “свободной жизни”, которая государством предоставляется каждому верноподданному сыну Поднебесной империи.

Это объяснение хунхузничества, мне думается, всего ближе к истине. Оно в то же время вполне объясняет как историческую давность явления, теряющегося, собственно говоря, во мраке веков, так и необыкновенную стойкость и прогрессивный рост подобной оппозиции.

В последнее время на юге Китая зарождается уже настоящее революционное движение. Оно перекинется к хунхузам и найдет в их среде благодатную почву для восприятия идей социализма. Тогда “понизовая вольница” превратится в революционную, народную армию, которая вызовет большие перевороты в государственном строе Китая. Эта армия встряхнет и разбудит спящего дракона. Я думаю, что хунхузы в недалеком будущем сыграют видную историческую роль. Они будут исполнителями революционной программы. Они будут передовыми силами, которые примут первый бой по повелению “народной води” пробуждающегося Китая. [942]

Прав я или нет — покажет будущее.

А пока в последующих главах я изложу ряд эпизодов из хунхузского быта, эпизодов, списанных с натуры и потому, надеюсь, интересных.

IV.

Хунхузы не только всегда все знают, что делается в их лесах и сопках, но также им известно все, что делается в городах и на линии железной дороги.

Неудивительно поэтому, когда летом 1907 г. они выследили двух японцев, одетых простыми китайцами, которые, высадившись на ст. Мулин, пошли на юг по перевалу для каких-то геодезических работ. Об этом знали, конечно, только хунхузы, и, конечно, не имели понятия китайские власти, наша пограничная стража и жандармерия, занятая всецело внутренними революционными вопросами,

Японцы были немедленно захвачены в плен и по хунхузскому обычаю уведены в другой район, подальше от места поимки. На этот раз их переправили в Удзимихэ, в отряд Туньяна. Там выяснилось, что японцы эти — офицеры генерального штаба. На общем совете нескольких предводителей было постановлено назначить за них выкуп по 25 тысяч за каждого. Совет этот прошел не без горячих споров. Туньян, к удивлению остальных предводителей, высказал мысль, что японцев надо отпустить без выкупа:

— Я предвижу, что назначение большой за них суммы вызовет то, что Япония потребует от китайского правительства принять все меры, чтобы освободить захваченных нами офицеров. Насколько я знаю япошек, они денег не дадут, но зато могут придраться к этому случаю, и если наше правительство не выполнить их требования, то может произойти политическое осложнение, и наша страна, так или иначе, теперь, пока она слаба и бессильна, обязательно что-нибудь да прогадает в этом деле. Если же в Пекине решат добиться освобождения японцев, то будут сюда посланы войска с юга Маньчжурии из армии Ю-ан-шикая; я думаю, что пошлют бригаду Джана, и нам придется принять бой, а это хотя для нас и не трудно, но все-таки невыгодно.

Эти слова Туньяна вызвали горячие споры. Некоторые вожаки хунхузов соглашались с ним, другие же были против. В конце концов, коммерческие соображения взяли верх, и собрание постановило японцев не выпускать без пятидесятитысячного выкупа.

Немедленно было приказано японцам написать письмо, где было бы изложено это постановление хунхузов. В тот же день письмо было опущено в почтовый вагон проходившего поезда. [943]

Другое послание, китайское, пошло в Куаньченцзы на имя тамошнего дао-тая. В нем подробно было изложено все дело и указано, что если дао-таю интересна жизнь японских пленных, то он должен принять для переговоров хунхузского уполномоченного. Ему же, в случае согласия Японии, должны быть вручены 50,000 р.

Уполномоченным этим был выбран на общем собрании Туньян.

Ответ от дао-тая пришел скоро; он приглашал к себе в Куаньченцзы Туньяна для переговоров.

Все это делалось под большим секретом от рядовых хунхузов и даже от начальников частей.

Поезд станцию Удзимихэ проходил в 2 часа ночи и рано утром прибывал в Харбин. Старшинкам Туньяна было объявлено, что их предводитель должен по делам поехать в Харбин, откуда вернется через неделю. Хотя такие поездки делались нередко хунхузскими начальниками, но всякий понимал, что тут есть некоторый риск и что Туньяна сегодня, в день его отъезда, отряд, может быть, видит в последний раз. В виду подобного предположения, каждый хунхуз, естественно, ощутил желание проводить Туньяна и бросить на своего вождя, быть может, последний взгляд.

Начальники хунхузов, Теза, Цун и другие, со своими сотнями часам к 11 ночи подошли к тропе, по которой должен был ехать Туньян. Ночь была темная, безлунная, облачная; парило, после жаркого дня сырая теплая мгла лежала на дне оврагов и понемногу разрасталась, подымалась все выше и выше и лезла на сопки. Туньян распрощался уже с ходоками Тезы, объявив им, что своим заместителем он оставляет их ближайшего начальника Тезу. На эти слова, как вздох, вырвалось из сотни грудей дружное — Хоу!!!

Теза и несколько других китайцев шли вокруг Туньяна, освещая путь масляными шахтерными лампочками. Такие же красные мигающие огоньки показались впереди, в лесу. Это вдоль тропы вытянулись хунхузы Цуна. Туньян, непрерывно приседая, прошел мимо длинной шеренги и говорил всем прощальные приветствия.

Тропинка спустилась в овраг. Туньяна и его спутников окутал туман, все скрылось в густой молочной мгле, а там на другом берегу оврага опять огоньки и третий отряд хунхузов. После прощания с ними все сели на коней, и небольшая кавалькада, тихо разговаривая, гуськом, на ощупь, без огней, потянулась через тайгу. Временами из лесной чащи вдруг выходило 5 — 6 вооруженных китайцев, они присоединялись к всадникам и шли с ними вместе. В эту ночь вся тропа была занята вплоть до станции хунхузскими патрулями. [944]

Прошла неделя, срок, данный хунхузами дао-таю для ответа, кончился, а Туньян не возвращался. Снова собрался в лесу совет. Пленных, по условно, поставленному дао-таю, должны были убить, но хунхузы решили обождать еще немного, пока не получать вестей о судьбе Туньяна от двух своих агентов, следивших на месте за действиями дао-тая.

Через пять дней ожидаемая с большим нетерпением весть наконец пришла. Переговоры не привели ни к чему. Японцы под страхом объявления чуть ли не военных действий потребовали от китайских властен выдачи пленных. Власти, в свою очередь, потребовали того же от хунхузов, угрожая им карательной экспедицией регулярных войск вглубь их родных лесов. Назначенный для этого генерал Джан уже шел со своим отрядом в Куаньченцзы, чтобы там посадить людей на воинские поезда. Туньяна дао-тай даже арестовал, но не очень “крепко”, и он на другой день бежал. Назад Туньян уже не мог ехать по железной дороге и должен был пробираться напрямки, через горы, из Куаньченцзы в большое селение Маянхэ, расположенное в 600 верстах на юг от линии железной дороги. Там, в Маянхэ, Туньян будет уже в полной безопасности. Хунхузы приготовились к бою, упрятав своих пленников подальше вглубь леса.

В половине августа войска генерала Джана высадились на ст. Шитоухецзы.

Дальше пошло что-то странное и страшное. Джан входит в глубь леса, настигает шайку хунхузов; идешь перестрелка.

В русских даже газетах печатают реляции Джана: “настиг шайку хунхузов в 300 человек; шайка рассеяна, оставив 50 человек убитыми и ранеными; с нашей стороны потерь нет...” и т. д. в таком же роде.

Ежедневно идет “бой за боем”, хунхузы разбиваются. Джан постепенно передвигается на запад. Наводит трепет на мирных жителей; арестовывает их десятками по подозрению в сообщничестве. Рубит десятками головы, но главной цели все-таки не достигает. Хунхузы, несмотря на “поражения”, целы. Помимо гласных военных действий, Джан ведет еще негласные переговоры с хунхузами. Ему надо во что бы то ни стало добыть пленных японцев здравыми и невредимыми. Но где их найти в необъятной тайге?

Хунхузам надо во что бы то ни стало пятьдесят тысяч.

После долгих препирательств и безрезультатных перестрелок Джан из каких-то источников, говорят даже, будто бы из своих личных средств, уплачиваешь хунхузам выкуп.

Чтобы перед японцами сохранить свой престиж, проделывается до некоторой степени театральное представление. Двадцать [945] солдат Джана одеваются хунхузами; приходят затем туда, где держатся пленные, берут их и куда-то ведут. Пленные уже спасены, они в руках правительственных войск, но они этого не знают и должны думать, что их под сильным хунхузским кон-воем переводят куда-то в другое место. Вдруг в лесу раздается какой-то окрик и залп, конвой начинает тоже стрелять и затем разбегается. В кустах мелькают китайские коронные солдаты, в кого-то стреляют, издают победные крики и, обступив японцев, торжественно ведут их к Джану.

Япония удовлетворена, китайское правительство тоже, хунхузы получили свои пятьдесят тысяч. Трещишь только джановский карман, но, впрочем, никому точно не известно, какие деньги пошли на выкуп японцев. Еще несколько стычек, и Джан с триумфом возвращается в Харбин. В гиринском бюро ему делается торжественная встреча. Он победитель хунхузов.

Если это так, то странно, почему пять тысяч хунхузов не могли уничтожить, сражаясь в своей родной стихии, какую-нибудь тысячу регулярных солдат Джана? Но на это есть объяснение, которое указываешь на хунхузскую тактичность и дальновидность и замечательную выдержку. Перед походом Джана именно этот вопрос обсуждался вождями хунхузов. Многие пылкие головы предлагали обрушиться всеми силами на Джана и покончить с его отрядом раз навсегда. Но более дальновидные предводители рассуждали иначе.

— Если мы уничтожим отряд Джана, что сделать не трудно, то мы поставим правительство наше в неприятное положение. Оно ведь действует под давлением Японии. Оно тогда после неудачной экспедиции Джана обязательно двинешь на нас уже большие силы и, по всей вероятности, соединится еще и с русской пограничной стражей. Если бы мы и тут одержали успех, то против нас пойдут еще новые силы. В конце концов, нам не выдержать. Но главное, все это будет страшным несчастьем для целого края. Жители должны нас кормить, мы силой можем заставить их это сделать. Но в то же время власти разорят и уничтожат много селений за оказание нам поддержки. Целый край очутится между двух огней. Нет, трогать Джана не надо, покажем ему ясно только, что без денег ему не видать японцев, как своих ушей. Он не посмеет идти напролом, не пожелает портить своей карьеры, да и побоится вступить с нами в открытую войну. Он даст выкуп, и история эта будет тогда улажена.

Джан тянул недели с две, нагнал ужас на мирных обывателей, но не испугал хунхузов.

Терпение у Джана лопнуло раньше, чем у них, и 50 тысяч хунхузы получили. Туньян во время описанных перестрелок пробрался благополучно к своему отряду и сейчас же переслал [946] Джану письмо, которое сильно повлияло на его решимость и подвинуло на сделку с хунхузами.

За это лето, помимо японцев, хунхузы выловили несколько богатых купцов и, кажется, пятерых крупных чиновников. За освобождение все заплатили требуемые деньги, и кампания 1907 года для хунхузов закончилась прибыльно..."

В. Н. Рудокопов
(окончание следует)