Хунхузы. Рудокопов В. Н. Исторический вестник, № 6. 1910 (1)

I.
Слово “хунхузы” в достаточной степени знакомо всей читающей России. Однако мне ни разу не приходилось видеть на страницах наших повременных изданий вполне ясного и точного определения, что такое хунхузы. Между тем это чрезвычайно сложное и интересное явление государственной жизни Китая.
Мне довелось два года прожить бок-о-бок с хунхузами, тесно с ними сблизиться, понять их, научиться уважать их, бояться и заставлять их, в свою очередь, бояться себя. Поэтому я беру на себя смелость в настоящем очерке дать несколько новое и более полное освещение хунхузского вопроса. Оно довольно наглядно иллюстрирует ту “желтую опасность”, которая зародилась и прогрессивно крепнет и усиливается здесь на Дальнем Востоке.
Опасность эта всецело зависит от индивидуальных свойств китайцев, по крайней мере, тех представителей желтой расы, которые наводнили северные области Небесной империи и с которыми нам уже очень приходится считаться. При самом, поверхностном даже, знакомстве китайцы поражают своею способностью и уменьем вести торговлю, поражают своей промышленной изобретательностью. Они отличаются своей всеядностью: питаются решительно всем — мясом кошек, собак, крыс; едят свежее мясо и падаль; едят чуть ли не все породы грибов, лишаи, степные и лесные коренья и травы. Китайцы большие гастрономы, обеды [924] их иногда имеют более 100 блюд, и в то же время они могут довольствоваться самым малым количеством пищи, чего для европейца совершенно недостаточно. Китайцы поражают своею способностью к ремеслам: в год китаец основательно может изучить любое мастерство. Они отличные столяры, плотники, каменщики, кузнецы, маляры; отличные, аккуратные кочегары и машинисты, портные, часовых дел мастера и т. д.

Китайцы замечательные лингвисты; в какой-нибудь год они научаются сносно, со своеобразным акцентом, говорить по-русски читать и писать. Они отличная прислуга, хорошие повара, прачки, лакеи (бойки). Китайцы лучшие в мире земледельцы, рыболовы, отличные охотники на всякого зверя и птицу, применяя для этого не порох и свинец, а множество всяких разнообразные силков, ловушек, капканов, основанных на точном изучении характера, привычек и образа жизни ловимых животных. Китайцы хорошие наездники и вообще отличные дрессировщики животных. Запряжка чуть не в десять лошадей управляется ими голосом без вожжей. Лошадь, переступившая и запутавшаяся в постромках, подымает ногу сама по приказанию возницы и становится правильно в упряжку. Китайцы в сущности без религии, они поклоняются предкам, живут в настоящем и прошлом и смотрят вперед за несколько поколений. У них почти не развита каста духовенства. Они совершают в память предков несколько несложных обрядов и этим в сущности исчерпывается весь их религиозный культ. Китайцы в нравственном отношении, с нашей точки зрения, стоят очень низко. В душе все они преступники. Если для каждого из них станет вполне ясна его безнаказанность, то он не задумается из-за рубля убить человека — европейца главным образом. Китайцы поражают своей жестокостью и полным равнодушием к чужим страданиям

Они не боятся смерти, смотря ей прямо в глаза. Китайцы — народ бесчестный, но в то же время люди большого расчета. Китаец может на слово вернуть или сохранить хотя бы миллион, но только в том случае, если это нужно или для его престижа, или для хода его коммерческих операций. А иначе самый богатый купец рублем даже не брезгает.

При всем том китайцы большие патриоты и шовинисты и поголовно все ненавидят чужестранцев. Китай для китайцев.

Почти все китайцы грамотны, по крайней мере постольку, поскольку это требуется для их торговых и деловых сношений. Среди них в высшей степени развито уважение к общественным своим нуждам. Ни один китаец никогда не нарушит ни одного установленного веками обычая, служащего общим интересам населения. Вообще китайцы поражают своим практическим умом, хитростью, терпением и страшной выдержкой. В то же [925] время они злы, вспыльчивы и мстительны. Наконец китайцев очень много, и когда начнет шевелиться этот гигантский “дракон”, разбуженный от своего глубокого векового сна нами же, европейцами, то “заморским чертям” станет очень тошно.

“Заморские черти” должны помнить, что на Востоке, в скрытом пока состоянии, огромное накопление энергии, которая, перейдя в состояние явное, может обрушиться гигантской волной на Запад и захлестнуть и потопить в себе все, что будет встречаться на ее пути. Крылатое слово Вильгельма “желтая опасность” с каждым годом облачается все в более и более реальные формы. И если яркая вспышка энергии, проявленная уже маленьким желтолицым народом, как детонатор, передастся гигантской китайской массе, то недалек, быть может, час, когда прорицание “Михеля” почувствует на своих плечах вся Европа.

Все изложенные положения можно подтвердить примерами и эпизодами из действительной жизни на Дальнем Востоке, но это очень большой труд, который, может быть, будет мне и не под силу, поэтому я выбираю для настоящего очерка тему, во-первых, наиболее всего мне знакомую, а, во-вторых, такую, которая ярче и рельефнее всего обрисует именно китайский тип, непонятный для нас и чрезвычайно трудно поддающийся наблюдению.

Хунхузами обыкновенно называют всякого китайского разбойника или громилу. Но по китайскому же определению это не так: они под хунхузами подразумевают не простых разбойников и городских громил, а тех, которые принадлежат к довольно многочисленным и хорошо организованным шайкам или отрядам. Вот именно описанию быта этих разбойников хочу я посвятить настоящую статью.

II.

Хотя в минувшую русско-японскую войну в моем даже распоряжении состоял небольшой хунхузский отряд, но знакомство мое с ними было самое поверхностное, а различным небывалым россказням о них как-то не верилось. Чувствовалось только, что в Манчжурии хунхузничество очень распространенное явление и представляет собою весьма заметную силу, с которой не только китайским властям и населению, но и нашей администрации приходилось весьма считаться. Так, например, строитель Хинганского тоннеля, получая транспорты серебра из Благовещенска, поручал охрану их в пути хунхузам за небольшую сравнительно плату. Деньги каждый раз прибывали в целости и в срок.

В 1906 году я взял в аренду у Китайской Восточной железной дороги угольные копи близ разъезда Удзимихэ и в мае месяце [926] собирался туда переселиться. Восточная ветвь Китайской дороги большей частью проходит по горной и лесистой местности. Необъятные пространства дремучего леса служат здесь убежищем для большого числа пеших хунхузских отрядов. Они главным образом располагаются невдалеке от линии железной дороги. Это всем известно. И я стал расспрашивать о хунхузах некоторых агентов железной дороги, служащих на восточной ее ветви.

Все добытые сведения о них сводились приблизительно к следующим общим выводам.

Горных хунхузов очень много, кто говорит 30,000, кто и более. Все они вооружены новейшими винтовками и обильно снабжены патронами. Хунхузы составляют много отдельных отрядов, численностью от 200 до 700 человек. При некоторых отрядах есть пулеметы и даже горные пушки. Они облагают все окрестное население данью, кроме того, ловят влиятельных и богатых лиц и требуют за свободу их выкуп. В городе Харбине и везде по линии дороги у них много тайных агентов, уведомляющих всегда о грозящей опасности. Поэтому хунхузы всегда все знают и для властей неуловимы. Русских они не трогают, но им приходится платить за целость и неприкосновенность жилья и имущества рабочих.

С такими сведениями я прибыл на угольные копи, принял их от дороги и начал работать.

На копях и по близости в лесу было много фанз, наполненных какими-то китайцами. Это были по большей части шахтеры, среди них нашлись знающие русский язык. Одного, к тому же еще грамотного по-русски, я взял себе в переводчики.

Угольные копи были расположены в 10 верстах от главной линии железной дороги. К ним от разъезда Удзимихэ шла специальная подъездная ветка. Кругом копей везде девственный дремучий лес, расположенный на гористой, крайне пересеченной местности. Где-то невдалеке в 2 — 3 верстах стояли в лесу хунхузские отряды. Полученные мною общие об них сведения подтвердились показаниями шахтеров и вообще лиц, живущих в районе копей.

Недели через две после прибытия моего на копи явилась для меня надобность поехать в Харбин. Так как пассажирский поезд, ходящий по угольной ветке, не согласовался с пассажирским поездом, то во избежание траты времени на ожидание его всего лучше было бы проехать верхом через тайгу прямо на станцию Удзими. Но для этого надо было заручиться соизволением хунхузов. Переводчик мой Занкули, узнав, что я хочу проехать в Харбин, взялся устроить мою поездку. Он куда-то исчез и, вернувшись через несколько времени, сказал, что часам к шести все будет готово, и лошади и проводники. [927]

Когда наступило уже время отъезда, на кухню пришел какой-то высокий, жилистый китаец, некрасивый, с приплюснутым носом и сильно развитой нижней челюстью. Он о чем-то долго говорил с моим переводчиком, после чего последний передал мне, что лошади готовы и ожидают недалеко, в сторонке, “вон там за оврагом”. Сюда, к моему дому подать они не хотят, во избежание излишней огласки.

Я и переводчик пошли пешком следом за китайцем, спустились в овраг и на другой стороне за густой порослью орешника действительно увидели четырех лошадей, которых в поводу держал молодой, с бледным и почти красивым лицом хунхуз. Он с любопытством, как-то радостно и в то же время подозрительно глянул на меня и молча подал мне лошадь. Китаец, который проводил нас сюда, надел на себя две перевязи с патронами, вскинул за плечи винтовку, стоявшую у ствола огромного вяза, и, вскочив в седло, тронулся вперед. Некоторое время мы подымались на берег оврага напрямки, пробираясь сквозь густой кустарник. Затем показалась чуть заметная тропинка, проводник повернул по ней вправо.

Могучая, роскошная, девственная растительность давила меня своей силой, своей чарующей прелестью. Дремучий лес, гигантские кедры, прямоствольные орехи, дуб, северная березка, громадные вязы, густой кустарник, какие-то громадные травы, крупные оранжевые цветы на них, все это издавало таинственный шепот, испускало одуряющий сладкий, какой-то медовый аромат, и все это жило полной могучей жизнью; торопилось насладиться ею после долгой манчжурской зимней стужи под жарким солнцем южного лета. Чуть заметная тропинка вилась между стволами лесных гигантов. Косые лучи солнца пробивались через густую листву, ударяли в глаза, слепили, потом снова пропадали, и густые тени ложились на нас, на листву, на землю. Тогда лес надвигался на меня, охватывал какой-то тайной; дивной чарующей сказкой от него веяло. И сладко и жутко замирало сердце, и всматривался я в эту дремучую заросль пытливо и трепетно.

А впереди меня мелькали спины с винтовками. И эти люди такая же тайна, как чудный, могучий манчжурский лес.

И от них и от леса иногда вдруг как-то вскользь, но остро и больно, ударяло по сердцу безотчетным страхом, веяло какой-то смертью, преступлением, ужасом, муками человеческими, а потом опять сладкий пряный запах — солнце, шепот, шум, стрекотание, и я отдаюсь чарующей силе природы целиком, забываю прожитое, не думаю о будущем и живу настоящей жизнью, тесно-тесно сливаясь с этим таинственным миром! [928]

Но дивная сказка кончилась, лес поредел, тропинка вышла на какую-то лесную дорожку, изрытую глубокими колеями. Показались поленницы дров, а где-то вдали раздался свист паровоза. Показалась эта даль, и там белый дымок. Еще немного, и виднелась уже станция. Мы выезжали на полянку. Спутники мои остановились, и Занкули сказал, что они дальше не поедут, а будут здесь дожидать его у опушки леса.

Прошло месяца два-три, я еще несколько раз ездил таким же способом в Харбин и обратно. Но далее мое знакомство с хунхузами не подвигалось ни на шаг, несмотря на сильное желание поближе рассмотреть этих загадочных, таинственных людей, сила которых чувствовалась и сказывалась во всем.

Один раз стало известным, что хунхузы куда-то ушли, в одну из своих таинственных экспедиций. Их не было с неделю, но затем они появились снова.

Через день после их прихода, как-то под вечер, мой переводчик Занкули вошел ко мне с таинственным видом и, притворив поплотнее дверь, проговорил на своем волапюке:

— Капитана. Шибко худо есть. Хунхуза ходи на Гирин. Много-много китайски солдата ходи, шибко много стреляй, солдат убита много, хунхуза убита многа, двадцать люди больной сюда сопка приноси. Старшинка Туньян нога ломай есть. Совсем больной фанза лежи.

— Ну, так что же надо?

— Надо лечи мало-мало. Твоя фельшиль скажи.

После минутного раздумья я решил оказать медицинскую помощь раненым хунхузам и особенно предводителю их Туньяну, про которого ходило много легендарных рассказов.

В овраге стояли уже оседланные лошади, и фельдшер с переводчиком, сев на них, скрылись в лесной чаще.

Совсем уже ночью вернулись они обратно, сделав перевязки всем раненым хунхузам. У предводителя их навылет была ниже колена прострелена нога, кость повреждена, но, но словам фельдшера, рана была “правильная”, и через месяц он ручался поставить Туньяна на ноги.

Действительно, недели через три Занкули с важным, торжественным видом передал мне поклон Туньяна и желание его лично принести благодарность за оказанную ему помощь. Я понятно согласился. И на другой день около 6 часов вечера на площадке у моего домика под тенью развесистого ореха накрыт был стол, поставлен китайский самовар и тарелочки с разными сладостями.

Занкули, облаченный в новый шелковый, золотистого цвета колет и голубые шаровары, появился из-за стоявшей невдалеке длинной деревянной казармы для рабочих и с каким-то благоговением и гордостью сказал: [929]

— Идет!

Опираясь на палку, прихрамывая, шел высокий китаец в широкополой соломенной шляпе, окруженный десятком хунхузов с винтовками.

Шествие это остановилось у моего дома.

Туньян один вышел вперед и, подойдя ко мне, нагнулся, дотронувшись рукой до земли. Эти был тонный китайский поклон, после чего последовало рукопожатие и приглашение садиться. Свита Туньяна тоже приблизилась к столу, отвешивая такие же поклоны. Он жестом разрешил сесть за стол трем китайцам, остальные же остались стоять.

Я с огромным любопытством всматривался в интересный легендарный тип не то злодея, не то героя, грозу китайских войск и чиновников. И действительно, передо мною сидел, конечно, недюжинный человек.

Туньян высокого роста, сухой, жилистый, немолодой уже, в его густой косе серебрились седые нити. Лицо смуглое, желтоватое, немного изрыто оспой, неправильное, некрасивое. Несколько воспаленные красные веки и большие черные глаза, грустные, задумчивые и глубокие. Каким-то покоем, огромным самообладанием и силой веяло от всей фигуры Туньяна. Он резко выделялся и совершенно не был похож на его спутников. Что-то сильное, властное чувствовалось в нем. Чувствовалось, что это действительно вождь, за которым пойдут тысячи, чувствовалось, что это не жестокий, кровожадный головорез-разбойник, а сильный ум, сильная воля. Именно вождь, который силой своего духа может в железной дисциплине держать свое войско, оно за ним пойдет в огонь и в воду, а он, Туньян, всегда будет во главе этого войска и не отступит ни перед чем, не дрогнет перед лицом смерти. Он за всех, все за него.

Я первый осведомился о здоровье.

— Капитан, ты мне добро большое сделал, — произнес Туньян довольно правильно по-русски, отчетливо, не торопясь. — Я это всегда должен помнить. Тебя благодарят мои больные. Что мне тебе дать, что хочешь?

— Мне ничего не надо, для меня не трудно было послать к вам фельдшера, тут никакой услуги не сделано.

Туньян снова раз сыпался в благодарностях и в заключение сказал, что он просит его считать моим другом, и будет терпеливо ждать того “самого счастливого дня в его жизни, когда ему выпадет случай доставить мне самую большую радость”.

Он приглашал меня “пролить луч света” на его бедное жилище, т. е. попросту посетить его фанзу. [930]

Я, конечно, был этому приглашению очень рад, его редко кому приходилось получать.

Ответный визит был назначен на завтра, и в двенадцать часов дня я уже был там в лесу. На небольшой полянке стояла длинная, крытая камышом, глинобитная фанза. Меня уже там ждали. Вдоль дорожки перпендикулярно к фанзе выстроилась длинная шеренга хунхузов человек в полтораста, лучшая часть отряда Туньяна. Правый фланг их примыкал к строению.

Туньян со “штабом” вышел вперед к левому флангу шеренги.

Начались обычные китайские приседания, справки о здоровье, цветистые приветствия. Я шел мимо строя, и каждый хунхуз, держа ружье у ноги, приседал, дотрагиваясь до земли кончиками пальцев левой руки. На хунхузах были обычные китайские темно-синие куртки и шаровары; на ногах кожаные лапти из толстой свиной кожи. Все были сплошь обвешаны патронами. Две перевязи, надетые через плеча, перекрещивались на груди и спине. Вместо пояса тоже две кожаные ленты с патронами. Общий вес всех патронов на каждом хунхузе не менее пуда. Большинство имело на голове соломенные шляпы с широкими полями, подшитыми синей материей. Винтовки у всех японские, на длинных ремнях. За поясом ножи. Народ большею частью рослый, сухощавый, загорелый. Бронзовые лица, маленькие раскосые глазки пытливо смотрят на вас, точно хотят выведать все, что вы думаете.

У самых дверей, на завалинке сидело несколько бледных, с изможденными лицами китайцев. Это были раненые, которых лечил мой фельдшер. Они еще не оправились вполне, но быстро шли на выздоровление.

Туньян, пропустив меня вперед, знаком пригласил войти в его фанзу. Там между длинными рядами кань (Лежанки, служащие для отопления помещений, они же служат как нары и как диваны.) “сервирован” был довольно большой стол. На нем стояло много чашек с разнообразными китайскими закусками. В больших цилиндрообразных чайниках заварен был чай. “Штаб” Туньяна уселся с нами за общий стол.

— Вот это мой старшинка Теза, — отрекомендовал его Туньян. — Он начальник хунхузов, которые хорошо ходят.

Под командой Тезы был действительно небольшой отряд человек в 70 самых лучших ходоков. Все они были вооружены коротенькими маузеровскими карабинчиками. Теза мог в сутки со своим отрядом делать чуть не стоверстные переходы. [931]

Он сидел передо мной, маленький, сухой, легкий. Я взглянул на его лицо, и мне как-то жутко стало. Это было не лицо, а какая-то маска. Равнодушная, бесстрастная. Его черные глубокие глаза ничего не выражали, но смотрели куда-то в глубь, через вас. Теза именно был страшен своим равнодушием. Ни один мускул на лице не дрогнул бы у него при виде самых невероятных человеческих страданий. Никакими мольбами и проклятиями невозможно вывести Тезу из его ледяного спокойствия. Он обыкновенно исполнял обязанности главного палача в отряде Туньяна. Не одна сотня жертв прошла через руки неумолимого Тезы. Непроницаемый, бесстрастный, он не терял никогда своего самообладания, даже в минуту опасности. Он так же равнодушно смотрел в лицо смерти, которую ему приходилось видеть не раз.

Другой старшинка, Цун, был огромный китаец со зверским, безобразным лицом, но его прямо-таки разбойничий вид не производил такого тяжелого впечатления, как бледное красивое, холодное лицо Тезы. Цун был начальником отряда относительно хуже вооруженных хунхузов, у него были разные ружья и много русских трехлинейных винтовок. Их же хунхузы не особенно долюбливают потому, что трудно к ним доставать патроны.

Рядом с Цуном сидел, так сказать, “начальник штаба” Туньяна, он же “главный бухгалтер”. Им велись самые точные и подробные записи прихода денег в кассу отряда Туньяна и раздачи их хунхузам в счет заработка, полный подсчет коего и окончательная дележка производилась всегда в конце осени, перед наступлением сильных морозов.

Тут же за столом в среде хунхузов, к моему удивлению, сидел китаец Пуланфын, имеющий свой дом, лавку на станции Удзими и занимающийся довольно большими торговыми делами. Он на мой удивленный вопросительный взгляд ответил хитрой улыбкой и, как-то стыдливо склонив голову на бок, прижал руку к сердцу и, указывая на Туньяна, проговорил:

— И го-ян братка, — что на местном волапюке должно было служить признанием в самой закадычной с ним дружбе.

Туньян на мои вопросы очень охотно отвечал, рисуя полную картину хунхузского быта.

Зимой, в жестокую маньчжурскую стужу, когда все лесные тропы закрываются сухим, иглистым, сверкающим на солнце снегом, хунхузы, попрятав куда-то свои ружья, принимаюсь обычный вид мирных “ходей” и идут в большие города и населенные пункты и растворяются в массе китайского населения. У них в городах и по линии железной дороги на всех станциях сообщники, у них они находят убежище, поддержку, [932] занятия. Сообщники эти имеются везде и в числе челяди, наполняющей дворы дзянь-дзюней, фудутунов, даотаев, и среди богатых купцов. Почти все переводчики при ротах и сотнях пограничной стражи хунхузы. Поэтому они все знают и всегда могут своевременно принять меры против каких бы то ни было враждебных действий со стороны как русских, так и китайских властей. Но когда вслед за первым теплым весенним ветром сойдет снежный покров, и тайга зачернеет, нахмурится, распустит везде болотца, ручейки, тогда двуногие лесные волки бросают все и идут в свои горы и дремучие заросли, достают спрятанное оружие и быстро формируются в небольшие группы, которые затем со всех сторон сходятся к своим предводителям и свертываются в конце концов в сильные отряды.

Это время хунхузской мобилизации для них самое тяжелое. Китайские власти посылают в леса отряды своих войск. Им легко было бы разбить по одиночке слабые, разрозненные шайки хунхузов и не давать соединяться в большие массы. Но вялость и неосведомленность китайских войск известна хорошо хунхузам. На китайские коронные отряды нападает какая-нибудь легкая шайка, заводит перестрелку, втягивают солдат в бой, затем сама быстро отступает, заманивает и на неделю, а то и более, овладевает всем вниманием китайских начальников. Под прикрытием такой “демонстрации” другие шайки скоро соединяются в одно целое, и об этом обыкновенно китайскими экспедиционным отрядам посылается полное угроз уведомление. Коронные войска тогда немедленно выходят из леса, и он остается всецело в руках хунхузов. Они в своей родной стихии, они у себя дома.

Делается все теплее и теплее, почки наливаются, кустарник уже гонит лист, травка пробивается, черная угрюмая тайга зеленится, одевается в свой летний убор. Хунхузы в это время готовятся к делу. Их старшины и вожди собираются то в одном, то в другом месте и вырабатывают план предстоящей кампании. Туньян и другие ему подобные предводители целый день на ногах, осматривают оружие, организуют продовольственные пункты.

Где-то на сопках слышны частые ружейные выстрелы. Это идет учебная стрельба хунхузов. В это же время принимаются новички, им производится испытание, знакомят их со строгим хунхузским уставом, с железной дисциплиной.

По всей линии железной дороги от станции Маоэршань до Пограничной стоят организованные хунхузские отряды. Всех предводителей 35. Между ними строго разграничены районы их деятельности, вернее — их владычества, Они действуют [933] самостоятельно и только важные вопросы общего значения решают совместно. В этом главная слабость хунхузов. У них нет центральной власти, часто происходят несогласия, и отряды поэтому нередко действуют вразброд.

Все местное население из-за страха отчасти, а также и по убеждениям на стороне хунхузов; оно их кормит и оказывает всякое содействие. Оно обложено, так сказать, податью, но не особенно обременительной; характер этой подати скорее всего подоходный.

В мае месяце хунхузы уже “работают”. Деятельность их двоякая. Во-первых, они, какими-то неведомыми способами, вылавливают богатых купцов-китайцев и крупных чиновников, уводят их в лес и требуют выкупа за их свободу, который почти всегда бывает внесен. Во-вторых, они уходят в далекие экспедиции, подходят к городам и богатым селениям, нападают там на базары, грабят их, или же прямо требуют дани, которая ташке в большинстве случаев им выплачивается.

Помимо этого общего характера деятельности хунхузов, в ней есть много еще специальных оттенков и деталей, но о них потом.

Так время проходит до осени и когда лист опадает, тайга чернеет, мороз сковывает землю, тогда хунхузы, разделив между собой всю добычу, прячут оружие и уходят из леса. Остаются на зимовку только небольшие отряды в самых глухих отдаленных местах тайги. Это, так сказать, кадры хунхузского войска.

После первого моего знакомства с Туньяном мы стали встречаться с ним чуть не ежедневно. Он обыкновенно подходил к послеобеденному чаю и выпивал его у меня по несколько стаканов с вареньем, которое, кстати сказать, очень любил.

(продолжение следует)

Как же наши с Дальнего Востока в Харбин в двадцатые уходили через те, получается, места, где хунхузы хозяйничали?
Как-то уходили...:)
Уходили ведь остатки войск да местные даурские и амурские казачки. А значит шастали там не по одному, а большими группами...и конкретно вооруженными. Да и не представляли они особой ценности для хунхузов...