Кибизов...

Дежнёва. 1916г.
На фото слева направо:стоят-Деушев, Кибизов, М.Караев, сидят-Варшавский, Магонин и Ксения
IMG_2499 - копия1.jpg

В заметке о самом близком друге братьев Караевых Кибизове Г.З.https://odynokiy.livejournal.com/2803237.html читаем - "...с 35-го года - в системе «Главсевморпути»: с 1935-го по 1938 год - зам.начальника острова Врангеля".
А ведь это не просто даты. Именно в 1935 году был арестован К.Д.Семенчук, руководитель зимовки 1934/1935 г.г. на острове Врангеля, проходивший обвиняемым по знаменитому делу Семенчука/Старцева. https://odynokiy.livejournal.com/tag/Семенчук
Дело К.Д.Семенчука и С.П.Старцева представляет немалый исторический интерес. Это необычный, в определенной мере уникальный «спектакль» среди громких политических процессов 1930-х г.г.. Вызванный процессом резонанс объяснялся повышенным вниманием советской общественности в тот период к темам освоения арктических территорий и межнациональных отношений в СССР. Дело было возбуждено в конце 1935 года, и расследование по нему проводил следователь по важнейшим делам Л. Р. Шейнин. После героической эпопеи челюскинцев дело Семенчука и Старцева легло черным пятном на образ советских полярников.
Выходит, Кибизов с новым начальником Врангеля аврально в вне графика меняли смену Семенчука. Но вот кто был этим новым начальником я долго не мог найти. Даже странно, что в истории острова Врангеля эта фамилия практически неизвестна...
И только в книге Минеев А.И. Остров Врангеля. Издательство Главсевморпути, Москва – Ленинград, 1946 г. я наконец-то нашёл ответы на все вопросы...

Зимовка на острове Врангеля в 1935 г. (фрагмент)
Двадцатого августа 1935 года ледокол «Красин» вновь подошел к острову Врангеля. Прошел всего один год, но как много изменилось за это короткое время!
Первые раны в хозяйстве и жизни острова были залечены сразу после снятия вредителя. Но нужно было сделать еще многое, чтобы вновь наладить островное хозяйство, снова высоко поднять на острове знамя Советской страны, побывавшее в нечистых руках. Для осуществления этого требовался здоровый, свежий и работоспособный коллектив.
Подобрать такой коллектив и возглавить его руководство Главсевморпути поручило Гавриилу Герасимовичу Петрову – коммунисту, участнику гражданской войны, уже имевшему опыт работы в Арктике. Помощником его был назначен Владимир Сергеевич Казанский, старый коммунист, имевший за плечами двадцать лет партийной работы.
Коллектив был подобран крепкий. Степа Семенов с 1931 года работал в Арктике. Его заслуженно прозвали «золотые руки». Зимовал он на Земле Франца-Иосифа, на мысе Северном. Без отрыва от основной своей работы буквально «из ничего» построил на мысе Ванкарем радиостанцию для нужд Комиссии по спасению челюскинцев. Метеорологом на остров Врангеля ехал Василий Первак, радистом – Валя Кутуков, аэрологом – Зайцев, врачом – Миткевич. В качестве геолога к полярной станции был прикомандирован ассистент кафедры разведочного дела Московского геологоразведочного института Леонид Громов.
Всего прибыло семнадцать человек – люди, готовые вынести любые трудности ради того, чтобы возродить былую славу острова Врангеля.

В первый же день новая смена и часть команды ледокола прошли на обрывистый берег, где возле мачты с государственным флагом нашел свой последний приют доктор Вульфсон. Сняв шапки, люди стояли у одинокой могилы, огражденной невысокой решеткой. Строгое молчание тундры охраняло покой этого печального места. Только неугомонный прибой внизу, у подножия скал, вел свой нескончаемый рассказ.
Двое суток от борта ледокола, к причалу и обратно сновали катера и кунгасы. На третьи сутки прощальный гудок огласил побережье и окрестности бухты Роджерс. Ледокол покидал остров. Зимовщики провожали его, по традиции стреляя в воздух и подбрасывая в последнем приветствии шапки. Долго глаза оставшихся следили за удаляющимся кораблем. Но вот горизонт опустел. Все... Теперь домой... Домом стал деревянный поселок, низкая галечная коса, черные утесы...
Новые хозяева поселка разошлись по комнатам, в которых им предстояло провести долгий год, а то и два и три года. Застучали молотки, потекли потоки мыльной воды. Каждому хотелось устроить свое жилье сообразно своим вкусам. Но и устроившись, первое время ходили по комнатам, как будто что-то искали. Выходя из дома, невольно задерживались на крыльце, глядя в морскую даль, – каждый оставил на материке дорогое и незабываемое.
День за днем нарастали новые заботы, они отодвигали воспоминания на второй план. Часть зимовщиков начала строить новый склад. Приходилось торопиться с постройкой, чтобы вовремя разместить большое количество грузов. Другая часть зимовщиков строила «холодильник» – погреб для хранения мяса в теплое время года. И все по очереди отправлялись на катере охотиться на моржей. Необходимо было обеспечить мясом и ездовых собак станции и вновь организованный собачий питомник. Кроме того, по примеру прошлых лет, было решено создать мясной резерв на всякий непредвиденный случай. Всего в эту осень заготовили 60 моржей. Это было совсем не плохо.
Эскимосы к тому времени тоже успели хорошо поохотиться. Охотники и их семьи добыли более 30 моржей. Можно было спокойно ожидать прихода зимы.
Пока часть зимовщиков занималась налаживанием хозяйства полярной станции, научные сотрудники с первых же дней начали вести научные наблюдения. Метеорологи, аэролог и гидролог, каждый на своем участке, осваивали новые условия работы. Рация бесперебойно работала и передавала результаты наблюдений о состоянии погоды и льда.
В 1935 году были развернуты крупные геологические исследования в Арктике. В низовьях Лены, Енисея, Колымы, на побережье Чукотки – от Чауна до бухты Провидения – работали многочисленные геологические партии. Не был забыт и остров Врангеля. До сих пор его строение лишь угадывалось по отдельным образцам горных пород, доставленных в различное время случайными исследователями. Скупы были описания первооткрывателей острова. По существу, до 1935 года остров Врангеля оставался белым пятном. Осветить геологию этого белого пятна – такова была задача, поставленная перед Громовым.
На обратном пути «Красин» высадил Громова у мыса Литке, расположенного в 60 километрах к северо-востоку от бухты Роджерс. С момента высадки он должен был сам переносить на себе свой дом – палатку, спальный мешок, без которого не заснуть в холодную осеннюю ночь, двухмесячный запас продовольствия, примус, керосин. Выделить в осеннее время в помощь геологу хотя бы одного человека станция не могла – каждая пара рабочих рук была на учете, на собаках же ездить было рано.
Ученому предстояло прочесть книгу природы. Порою требовалось упорство фанатика, преданного своему делу, чтобы воссоздать утраченные страницы геологической летописи.
Перед ним лежала плоская тундра, срезанная береговым обрывом в 8–12 метров высотой.
Позади тундры горизонт закрывали высокие горы.
Берег моря – самое удобное место для ознакомления с геологией района. Здесь, у мыса Литке, глазам наблюдателя открывалась толща известняков и пестрых сланцев, слои которых смяты в причудливые складки. А что там, дальше на юг, что таит в себе прибрежная тундра?.. Он исходил окрестности мыса, излазил береговые утесы. Чуть ли не каждую гальку на берегу перевернул и осмотрел в надежде встретить обломок оруденелого кварца, или кусок угля, или другой намек на какое-нибудь полезное ископаемое.
Но не сразу дается в руки ключ к пониманию глубин земли. Еще много дней и месяцев прошло, прежде чем ему открылось строение острова.
В один из дней Громов шел вдоль внутреннего берега лагуны, отгороженной от моря пятнадцатикилометровой галечной косой Бруч, образовавшейся там, где береговая линия острова поворачивает к северо-западу.
То и дело на пути встречались ручьи и речушки. Не один раз приходилось искать брод, потом переобуваться, отжимать портянки.
Свечерело. Назад идти было поздно. Громов решил переждать до утра и, если удастся, вздремнуть. Ночь без постели и без горячей пищи, на холодных камнях обещала быть явно неуютной. Но выбора не было. Громов сидел задумавшись. Вдруг на лагуне показалась стая гусей. Выстрел прокатился в тишине вечера. Подбитая птица забила крылом по воде, уходя от берега.
Громов выстрелил снова, вдалеке тоже послышался выстрел, значит, здесь кто-то еще есть и подает весть о себе. Несколько раз обменялся Громов «визитной карточкой» с невидимым соседом. А немного погодя из-за устья речки показалась байдарка.

– Э-гей! Кто там на берегу?

– Давай ближе – увидишь.

Байдарка прижалась бортом к берегу, и из нее вышел молодой эскимос с крупными чертами лица и вихром жестких черных волос, низко падавших на лоб.

– С парохода ты?

– С парохода.

– Почему один и палатка нету?

– Палатка там, у мыса. Отошел далеко, думал ночевать здесь.

– Зачем здесь? Пошли нашу юрту. Тут близко. Там Таян.

– Таян? – заинтересовался Громов. – Слышал о нем. Это хорошо, что вы здесь. А тебя как звать?

– Я – Анакуля, – просто отозвался охотник. – Вася Анакуля.

Ну, добре, пошли.

Геолог с опаской влез в вертлявую байдарку. Она, однако, легко и послушно скользила по воде под сильными ударами весла. На конце косы белела палатка. Здесь у самой воды их встретил другой охотник. Это был Таян. Когда подошли к костру, Громов с любопытством посмотрел на его лицо, освещенное неровным отблеском огня.

Громову протянул руку коренастый, среднего роста молодой эскимос. Таян, ничего не спросив, сказал:

– Ну, пойдем чай пить... Садись вот сюда, на шкуру. Хорошо будет. Он обратился к Анакуле и быстро заговорил что-то по-эскимосски, очевидно, отдавая какое-то распоряжение. Анакуля скрылся в палатке. Голос Таяна был чуть глуховатый, но богат интонациями. В нем звучали повелительные нотки, – очевидно, Таян привык к тому, чтобы его слушали.

Закурили.

– Почему стрелял? Меня искал или охотился? – спросил Таян.

– Гуся бил.

– А... Они тут сели, да увидели нас – дальше пошли.

Снова помолчали. Таян снял чайник. Он настрогал кирпичного чая, высыпал в кипяток, налил в кружку густого душистого чая и протянул Громову.

– Пей... Сахар сейчас Анакуля принесет.

– Это хорошо, – отозвался Громов.

– Охотишься на мысу? Да там какая охота! Моржа там нету, птица только, и то мало. И зачем один?

Громов объяснил, кто он и что делает один в тундре. Таян, покуривая, смотрел в огонь и внимательно слушал. Затем пристально поглядел в лицо собеседнику.

– Один – все равно плохо. Эскимос один далеко ходит, а русский дорогу не знает. Медведь здесь случается. Гора крутой есть. Плохо, когда один.

Громов улыбнулся и сейчас же пожалел об этом. У Таяла дрогнула правая бровь.

«Самолюбивый», – подумал Громов и решил объяснить свою улыбку:

– Компас у меня хороший.

Таян встрепенулся. Лицо его сразу стало совсем детским – столько любопытства и нетерпения отразилось на нем.

– Дай посмотрю.

Постепенно завязалась беседа. От настороженности первых минут встречи не осталось и следа. Таян задавал бесчисленные вопросы о новых приезжих, особенно о новом начальнике. Жалел, что Жердев уехал, интересовался будущей факторией, грузами.

Тем временем в котле сварилось мясо. Громов был голоден и охотно согласился принять участие в ужине, глядя, как Анакуля ловко орудует ножом и зубами. Таян выбрал кусок получше, зацепил ножом, протянул гостю.

– Кушай. Это морж.

Мясо было свежим, хорошо проваренным и даже посоленным. Только одолев изрядный кусок и утолив первый голод, Громов ощутил привкус рыбы, что не помешало ему повторить порцию.

Долго сидели у догоравшего костра. Анакуля – молча, в нем угадывался тихий и ровный характер. Таян, наоборот, в каждом своем слове и движении выдавал свою горячую, страстную натуру. Рассказывая о Семенчуке, он весь дрожал от сдерживаемого гнева и незабываемая обида чувствовалась в тоне его голоса.

Когда Таян умолк, Громов сказал тихо:

– Ничего, поработаем вместе, наладим наши дела, Таян. Не горячись, Семенчука что вспоминать. Был – и нету. А нам жить надо. Будем друг другу помогать. Ты меня чему-нибудь научишь, а я тебе расскажу, что знаю.

– Правильно, – откликнулся Таян, – правильно...

Неподалеку плескались волны Ледовитого океана. На редкость теплая в эту пору года и безветренная ночь закрыла берег. Усталость брала свое. Анакуля расстелил шкуры, собрал мокрую обувь и вывесил ее снаружи. Громову уступили местечко посредине, чтобы было теплее. Засыпая, он успел только подумать о том, как хорошо это вышло, что он приехал на остров, что Таян и в самом деле интересный человек и что завтра надо бы пораньше встать.

На другой день Таян проводил Громова до ближайшего водораздела, с интересом приглядываясь к тому, как геолог вел свои наблюдения. Расставались оба с явным сожалением.

Так чередой потянулись трудовые будни. Продукты убавились, а груз все увеличивался за счет каменной коллекции. Пришлось расстаться с палаткой. Вглубь от берега Громов уходил с винчестером. Карты не было – приходилось самому наносить свои маршруты на планшет. Ночевал под открытым небом, ощущая все острее приближение зимы. Пришли морозы. А однажды в устье реки Клер путника застигла пурга. Пришлось наспех соорудить шалаш из остатков некогда стоявшей здесь эскимосской юрты. Проснувшись поутру, Громов увидел, что поверх его кукуля лежит белое снеговое одеяло в два вершка толщиной. Окрестности побелели. Лишь вода у берега чернела и лениво плескалась.

Назавтра снег стаял. Но оттепель держалась недолго. Кончался сентябрь. Самым печальным было то, что сапоги вконец износились. Их доконали каменистые россыпи. Подошвы ног покрылись сплошным кровавым волдырем. Нужно было кончать осенние маршруты. Проваливаясь по колено, местами по пояс, перебрался Громов через реку Клер. Кругом уже лежал настоящий снег. Громов вышел к морю и пошел высоким берегом, держа курс к бухте Роджерс. И как забилось сердце, когда впереди на фоне неба показалась тоненькая черточка! То была мачта радиостанции.

Старая Инкали, мать Таяна, жившая в поселке бухты Роджерс, искусная мастерица по выделке кожи и пошивке обуви и меховой одежды, гордилась своими не по годам зоркими глазами.

В тот день она особенно часто вглядывалась в даль, защищая глаза ладонью.

– Что смотришь? – спросил проходивший мимо Казанский.

– Человек там... Сюда идет... Давно идет... Устал, наверно.

Но сколько ни смотрел Казанский, ничего не мог обнаружить на белом фоне берега, замкнутого на востоке мысом Гаваи.

– Нет, Инкали, это тебе почудилось.

– Человек там... Я видела... Смотри хорошо, – обидчиво отозвалась Инкали.

Прошел час, другой. Казанский вышел с биноклем. Но сейчас уже и невооруженным глазом было видно – идет вдоль берега, то исчезая в распадках, то снова возникая на краю обрыва, человек с тяжелой ношей за плечами.

Вася Первак и Казанский поспешили навстречу.

Как радостно бывает возвращаться на базу, где тебя ждут и помнят, где о тебе беспокоятся! Для тебя одного немедленно затопят баньку, накроют стол, и Иван Семенович вынесет в столовую тарелку благоухающего борща. Сколько внимания и участия в глазах окружающих! Как осторожны руки врача, забинтовывающего ноги! Как мягка подушка под головой! И как приятно засыпать, не заботясь о том, заряжен ли винчестер, крепко ли натянута палатка.

К этому времени на станции уже царил полный порядок. С берега было убрано все, что загромождало его в день отхода «Красина». Грузы были размещены по складам. Собаки сидели на привязи. Только щенки бегали на свободе.

Часть нового склада была отведена под факторию. Здесь хозяйственно двигалась громоздкая, чуть сутулая фигура заведующего хозяйством станции и факторией Кибизова. Товары заманчиво смотрели с полок. Сверкающие примусы и ламповые стекла, капканы, пыжики, посуда, шоколад, сахар, мука, масло, охотничьи припасы – все было готово к приходу покупателя. Открытие фактории приурочивалось к годовщине Октябрьской революции и островному слету охотников.

В помещении кают-компании радовало обилие книг. Библиотека, основы которой заложил еще Ушаков, – гордость полярной станции. В углу стояло пианино. Рядом, в кухне, шипела плита, на все голоса пели чуть ли не ведерные чайники, сияли кастрюли и над всем этим огнедышащим хозяйством высился в белом колпаке и фартуке длиннобородый Иван Семеныч Кузякин.

О, эта борода!.. Как ни боролись с нею зимовщики, как ни уговаривали они Ивана Семеныча расстаться со столь ветхозаветным украшением, он был неумолим:

– Отстаньте! Как это я буду босиком... Лучше уж увольте, а бороду не сниму. Французы! (Это было его любимое обращение.) Брысь из кухни!

Кузякин бросал на горячую сковородку масло, треск которого заглушал товарищеский дружный смех.

Пришлось мириться с бородою, прощать Семенычу его причуду за уменье вкусно приготовить любое блюдо.

Эскимосы станционного поселка ходили в европейской одежде, не изменяя только национальной обуви – торбазам.

Что особенно бросалось в глаза – это взаимоотношения людей. Русские запросто захаживали в дома националов, эскимосы охотно обращались к русским. За какие-нибудь два месяца, казалось, сам воздух станции стал свежее. В простоте взаимоотношений, в безыскусственном внимании к нуждам эскимосов чувствовалось нечто, чему эскимосы, может быть, и не находили названия, но что можно было определить одним словом – человечность.

Призрак Семенчука уже отошел в прошлое. На станции избегали упоминать это имя. Октябрь еще более упрочил связи эскимосов с работниками станции. Авралы закончились, осенняя охота прошла удачно, зимний промысел еще не начинался. Освободилось время для проведения культурной работы.

Началось с того, что жена Таяна, жизнерадостная маленькая Таслекак, и его сестра, пятнадцатилетняя Какунга, изъявили желание продолжать учебу, начатую с Власовой. Они обе уже умели читать и писать. Сейчас им больше всего хотелось научиться радиоделу. Они часами сидели на одном месте и смотрели, как радист ловко выстукивает свои точки и тире. Сначала они упросили радиста дать им «попробовать» ключ. Надо было видеть, с каким выражением лица Таслекак отстучала первые пять букв алфавита. Какунге, с ее необычайно развитым слухом и чувством ритма, шутя давались любые комбинации. Так возникли первые «радиокурсы» с регулярными занятиями, привлекавшими не только Таслекак и Какунгу, но и их подруг не менее, чем излюбленное их занятие – танцы. Так же стихийно возникла школа. Шестеро ребят в возрасте от восьми до одиннадцати лет шумной гурьбой вкатывались в кают-компанию, где на первых порах проходили занятия. Дети севера умеют озорничать так же, как и все другие. Не раз из своего «святая святых» выходил Иван Семеныч с длиннорукой поварешкой и, грозно тряся бородой, говорил разные «страшные слова». Увы, ребята знали Ивана Семеныча достаточно хорошо и «со страху» бросались к нему навстречу всей гурьбой. Иван Семеныч живо отступал за дверь кухни:

– Ну вы, французы... Цыть!..

Занятия вел парторг станции Казанский. Стоило ему появиться в дверях кают-компании – и моментально устанавливался порядок. Дети рассаживались за длинным столом, и учеба начиналась.

Маленьких эскимосов приходилось обучать не только грамоте, но и уменью содержать одежду и руки в чистоте, беречь свои учебники и тетради.

Часто в часы уроков в кают-компанию заходили взрослые эскимосы. Они тихо усаживались в стороне и прислушивались к тому, что говорилось на уроках, потом, не выдерживая роли наблюдателей, начинали вставлять свои замечания и поправки. В конце концов пришлось организовать ликбез и для взрослых.

В одной из комнат старого дома Ушакова, где жили эскимосы, в вечерние часы под руководством Инкали работала пошивочная бригада. Из-под ловких маленьких рук выходили прочные, искусно сшитые непромокаемые торбаза, меховые чижи и кухлянки. Но ни одна из женщин не могла сравняться с Инкали – так ровен и мелок был ее стежок и так удобны сшитые ее руками вещи.

Пока шла деятельная подготовка к празднованию годовщины Октябрьской революции, неутомимый Степа Семенов извлек со склада нефтяной двигатель «Урал». По всему видно было, что механиком овладела некая идея. Вскоре у Семенова нашлись помощники; они обходили поселок, вколачивали то тут, то там ролики. Поселок облетела новость: Степа решил к празднику провести по всем домам электричество. Тут уж помощников объявилось столько, что хоть отбавляй. Затея Семенова стала большим коллективным делом.

6 ноября среди эскимосов царило оживление небывалых масштабов. На праздник со всех концов острова съехались охотники и их домочадцы, начиная с грудных ребят до беловолосых прабабушек. Семья Анакули приехала с далекого северного побережья, Нноко и Кивьян – с мыса Блоссом, Кмо – с прославленной изобилием дичи и растительности реки Гусиной, Паля – из бухты Сомнительной, знаменитой своим лежбищем моржей, Нанаук – с реки Хищников.

Приехавшие бежали в баню, еще жаркую после паровой ванны, которой накануне наслаждались Таян и Кибизов. Помывшись, одевались в новое и чистое, оглядывали друг друга, хлопали в ладоши, давали шутливые прозвища. Ребятишки в нетерпении осаждали крыльцо дома, где помещалась кают-компания...."