"Великий океан". Из романа И.Кратта...(43)

Глава пятая

Аргуэлло был в саду, когда доложили о приезде русских. Сняв куртку и шляпу, в одной
кожаной безрукавке, он окапывал молодой дуб, посаженный когда-то в день рождения
Кончи. Двадцать три года... Вот так же цвели травы, красные ветки мадроны отсвечивали на
солнце. Тогда еще не было сада...
За эти два месяца губернаторства в Монтерее он впервые выбрался на старое пепелище.
Назначение было неожиданным. Бывший рядовой никогда не мечтал стать губернатором,
но, сделавшись им, урезал время для церкви, забыл о личных делах и близких. Он даже не
подумал о том, чтобы послать за семьей из Монтерея корабль, и донья Игнасия отправила
свое имущество на волах. Дети и она сама ехали в дряхлом рыдване, задыхаясь от пыли.
Сопровождали их Луис, оставшийся после отца комендантом президии, отряд кавалеристов
и почти все население окрестностей. Донья плакала, покидая старое гнездо...
И старый Аргуэлло скрывал тоску по президии. Но дел было много, больной Ариллага
больше года не покидал Монтерея, бездельничали солдаты; деревни и миссии забыли о
власти губернатора, индейцы жгли усадьбы, сотни пастухов уходили к инсургентам.
Американские скваттеры нарушали границу, строили ранчо на лучших испанских землях,
полагаясь на свои ружья, наглость и на непонятное попустительство вице-короля. Русские...
О русских он не хотел думать...
Аргуэлло воткнул лопату в землю, отряхнул с ботфортов мелкие комья глины, поднял
куртку, обшитую вытертыми от времени позументами. Темнолицый, высохший, с белыми
усами и белой стриженой головой на тощей, морщинистой шее, он по-прежнему держался
по-солдатски прямо, хотя руки уже начинали дрожать.
Пошли в миссию за падре Фелиппе,приказал он домоуправителю, доложившему о
прибытии русских. Старый дворецкий не уехал в Монтерей, остался управлять домом Луиса.
Они прибыли на лошадях?
Но, экцеленца.Метис с удовольствием величал новым титулом своего господина.
На маленьком судне. Лодке.
Аргуэлло вздохнул. Да, только русские способны отважиться на такие прогулки по
океану.
Почему я не слышал салюта крепости?
Пороху нет, экцеленца. Новый губернатор сердито сдвинул брови, такие же белые,
как и усы, надел куртку.
Где дон Луис?
Сеньор коменданте уехал на берег.

Аргуэлло больше ничего не сказал и быстро пошел к дому. Старик метис последовал за
ним, сокрушенно опустив голову. Он был огорчен постоянной бедностью своей президии.
Губернатор встретил гостей у ворот крепости. За эти годы президия еще больше обветшала,
зато полузанесенные песком пушки были поставлены на лафеты, прибавились на берегу
моря два скрытых форта, увеличился гарнизон. А молодой комендант вдобавок еще каждый
день муштровал солдат. Они и сейчас были выстроены внутри двора, но уже в качестве
почетного караула.
Дон Луис тоже изменился. Он возмужал, огрубел, черные усы и маленькая бородка
придавали ему солидность. Но глаза остались юношески восторженными и симпатия к русским
была прежней. Он очень горевал, услышав о смерти Резанова, сам отвез сестру в отдаленную
миссию, помогая Конче уйти из тех мест, где все напоминало о разбитой мечте. Потом уехал
в Мексику в кавалерийский полк и только теперь вернулся принять президию от отца. Русских
он не видел почти семь лет.
Аргуэлло-старший молча поклонился приезжим и пригласил войти в дом. Он тоже
вспомнил сейчас проводы Резанова, блестящих всадников, приветственные крики и
маленькую фигурку Кончи среди залитого солнцем двора...
Прошу вас, сеньоры...сказал он, сдерживая внезапно усилившуюся неприязнь.
Худощавый молчаливый человек, с большой нашейной медалью поверх черного сюртука,
и чахлый монах в грубой рясе и бархатной скуфейке на голове это они представляли тот
мир, из-за которого разбита жизнь его девочки...
Он проводил гостей в кабинет, теперь занимаемый Луисом, пригласил сесть. Он не
знал по-русски ни одного слова и ждал Фелиппе, который разбирался в чужих языках. Что
скажут русские его не интересовало, он выполняет распоряжение правительства. Но
вежливость требовала терпения. К счастью, бывший иезуит не заставил себя ждать. Слуга
встретил его по дороге в президию, куда настоятель миссии Сан-Франциско (падре Уриа
умер около года назад) ездил почти ежедневно для свидания с губернатором. Монах оставил
своего мула во дворе и сразу прошел в кабинет.
Кусков обрадовался приходу францисканца. До сих пор миссия Сан-Франциско считалась
в числе дружеских, а Иван Александрович сам собирался посетить настоятеля. Правда, он
знал падре Уриа, а этого нового видел впервые, но благожелательная улыбка вошедшего
его подбодрила. Он подумал, что монах поможет в переговорах с губернатором. А когда тот
подошел под благословение и почтительно поцеловал руку настоятелю, Иван Александрович
подумал, что он здесь, пожалуй, самое главное лицо.
Фелиппе поздоровался и скромно уселся в углу. Длинный голый череп его отблескивал,
словно костяной.
И опять Кусков порадовался. Кирилл не только ответил на приветствие падре, но сам
сказал какую-то фразу по-латыни. Значит, можно будет мало-мальски объясниться. Поездка
Кирилла в степную миссию не пропала даром.
Ну, отче, придется тебе новую рясу справить,шепнул отшутливо, пока губернатор
усаживался за столом.
Потом Кусков поднялся со своего места, вынул письмо, переданное ему капитаном,
подошел к столу и положил листок перед Аргуэлло.
Достойный и высокочтимый сеньор...начал он заученное обращение по-испански,
а затем сразу же перешел на русский.Ты извини меня, ваше превосходительство, только
я приехал насчет сей бумаги. Привез тебе ее вернуть. Господин вицерой мексиканский,
должно, не знает своих земель и тебя научает неправедно действовать. Мы селились на своей
земле, индейские народы нам ее уступили. Да и селились по повелению нашего главного
правления и без его дозволения ничего не делаем. Что же до того, будто вицерой понуждает
тебя требовать от нас покинуть Росс, напиши ему, что ежели бы гишпанский двор почитал
себя вправе сноситься о нашем заселении с двором государя императора, сие было бы
учинено давно. О нашем тут заселении первое сведение доставил компании пребывающий в
Санкт-Петербурге гишпанский поверенный в делах. Поведал он о том весьма благожелательно
и любезно. И никаких заявлений не представил... Так что разберись, сеньор губернатор. Державы
наши состоят в дружбе, и негоже нас пугать солдатами. Да и порох для войны с нами
придется тебе просить у нас же...
Кусков говорил сдержанно, спокойно, к концу даже немножко насмешливо. Гнев,
вызванный письмом, улегся, сознание правоты и силы заставляло держаться независимо и
с большим достоинством. пора бы губернатору вспомнить, что русские давно выгнали
Бонапарта из Москвы и гонят его по всей Европе! Беспокоило лишь одно: сумеет ли Кирилл
перевести его слова так, чтобы не исказить основного. Что приехали они сюда не просить,
не кланяться, а твердо заявить о своем.
Но по тому, как падре Фелиппе внимательно слушал Кирилла, а затем долго передавал
губернатору и тот все больше и больше хмурился, Кусков видел, что настоятель и губернатор
поняли смысл его речи. Он только не знал, что францисканец перевел последнюю фразу
словами британской королевы Елизаветы, ответившей испанцам, ссылавшимся на право
первооткрытия и требовавшим очистить земли, занятые англичанами: «Они открыли сие
место, когда там не было пушек, теперь надлежит снова открыть оное, ежели хотят им
владеть». Это прозвучало прямой угрозой, зато возымело надлежащее действие.
Иезуит хорошо изучил Аргуэлло. Старик сам бы повел своих солдат на штурм форта,
если бы вице-король издал приказ. Но Испания боится царя Александра победителя
самого Бонапарта и не рискнет его разгневать. Нельзя затевать открытую ссору с русскими.
Мистер Джозия плохо ведет игру. Они боятся русских еще больше, чем в Мадриде и Мексике...
Нужно действовать тайно и постепенно, запереть северных варваров в бухте, окружить новыми
поселениями, построить новые миссии к северу на индейских землях, задобрить вождей.
Пусть что угодно болтают в Мексике, он-то знает, что те земли никогда не принадлежали
испанцам.
Губернатор понял вас, сеньоры,сказал он, собирая пальцами морщины на длинном,
выпуклом лбу. Он рад был вас увидеть. Вы плохо поняли капитана Риего. Дон Хуан приводил
солдат, чтобы оказать помощь, если потребуется. Сейчас неспокойное время. Но законы
короля обязательны и для губернатора. Сеньор Аргуэлло выполнял только волю его
величества...
Он говорил плавно, неторопливо, оттягивая и отпуская кожу на лбу и глядя в упор на
губернатора.
Кусков видел, как тот быстро вскинул голову, хотел что-то сказать, но монах невозмутимо
продолжал говорить. Аргуэлло провел рукой по усам и, насупившись, умолк.
Падре Фелиппе сказал еще несколько слов, обещал от имени губернатора доложить о
протесте русских вице-королю и о согласии Аргуэлло ждать ответа Баранова. То есть зачеркивал
все губернаторское письмо и восстанавливал прежние отношения.
Когда Кирилл перевел всю речь Кускову, Иван Александрович не хотел верить, тем
более что сам губернатор не раскрыл рта. Что-то уж больно быстро все обернулось!
Пускай сам губернатор скрепит,заявил он Кириллу. Спроси у него самого.
Но Фелиппе, словно догадавшись о сомнениях правителя Росса, сказал несколько слов
Аргуэлло, и тот, поднявшись и опираясь руками на стол, чтобы незаметно было, как они
дрожали, подтвердил сказанное иезуитом. Один из тайных приказов Мексике предписывал
слушать советы настоятеля миссии Сан-Франциско.
В тот же день Кусков и Кирилл посетили монастырь. После завтрака, устроенного в
честь гостей, губернатор пошел отдохнуть, а молодой комендант и Фелиппе отправились с
русскими в миссию. Настоятель показал хозяйство, посевы и сад, подарил десятка два
виноградных лоз, вывезенных из Лимы. Обещал прислать несколько мер особого сорта
пшеницы, выращиваемой на плоскогорьях Мексики, и с полдесятка волов. А сам просил
сделать несколько железных сох и показать, как ими пользоваться. До сих пор в миссиях и
президиях пашут заостроенными корневищами дерева, которые тащат по полю чуть ли не
десяток быков.
Будем добрыми соседями,сказал настоятель Кускову, когда они стояли на крытой
галерее миссии и глядели на розовый закат, нежно окрасивший половину неба.Сеньор
Аргуэлло стар. Он прожил жизнь среди этих равнин и не знает, что слава прежней Испании
невозвратима.
Последние слова он сказал смиренно. В темной длинной сутане, с грубым капюшоном,
лежавшим на спине словно горб, высокий, гололобый, он сам казался отживающим прошлым.
Но взгляд его был жесткий и острый, а тонкие губы слились в одну прямую черту.
Иван Александрович вернулся домой на третий день. Поездка его успокоила. Во всяком
случае, губернатор теперь не будет тревожить с полгода, а за это время Баранов сумеет
ответить вицерою. А может быть, министры договорятся в Мадриде. Александр Андреевич
намекал об этом в своем последнем письме.
Но дома ждали неприятные новости. Ипатыч, которого Кусков оставлял своим
заместителем, сообщил, что неизвестно по каким причинам сгорела в ущелье почти
законченная мельница и что милях в пятидесяти на север появились американские
переселенцы. Они прогнали индейцев и строят на их земле ранчо. Двоих из них видели в
миссии Сан-Пабло. Сообщил об этом какой-то пастух. Он даже привез и письмо на имя
Ивана Александровича.
Не иначе они спалили мельницу,сказал в заключение Ипатыч.До нашей земли
подбираются.
Не снимая дорожной одежды. Кусков сразу прошел в свою горницу, разорвал пакет,
запечатанный зеленым сургучом, вынул листок бумаги. Это было письмо Кончи, написанное
по-русски тщательно выведенными печатными буквами.
Девушка сообщала о том, что «американос» окружают поселение русских, чтобы русские
не смогли продвинуться дальше, убивают индейцев и заявляют, что разрушат Росс. «Пусть
сохранит святая матерь вашу милость и всех вас, сеньор Кусков... Я совсем была бы несчастна...»
Она не писала ни о Гервасио, ни о падре Микаэле, подчинившихся во всем Джозии
Уилькоку Адамсу, ни о постройке новой миссии испанцами. Русские узнают об этом сами.

Глава шестая

Гервасио выстрелил. Индеец продолжал стоять, а затем медленно, подогнув колени,
рухнул на землю. Крыло дикого голубя знак мира и переговоров выскользнуло у него
из руки. Шарахнулись лошади. Не успел еще никто опомниться, как двое остальных воинов,
подхватив товарища, вскочили на коней и понеслись в прерию. Лошадь убитого скакала
сзади, а за ней, вздымая пыль, волочилась попона.
Секунду на стене монастыря было тихо, а потом Джозия вырвал из рук Гервасио ружье.
Дурак!сказал он резко.Теперь они устроят резню!
От оскорбления узкое смуглое лицо Гервасио покрылось пятнами. Он взмахнул рукой,
словно хотел выхватить из-за пояса нож, но Джозия сунул ружье ему обратно и в раздражении
прошелся по дощатому помосту, настланному над воротами.
Пепе и падре Микаэль молчали. Пене косился на Гервасио, следя за каждым его,
движением, а монах перебирал четки.
Ты поступил неразумно,сказал он наконец осуждающе. Круглые бусинки-глаза,
далеко запрятанные под надбровными дугами, укололи взглядом.Сеньору Джозии придется
теперь расплачиваться.
Мне?
Американец круто повернулся и, нахлобучив шляпу, подошел к Микаэлю. Он еще не
успокоился, верхняя губа его дергалась, голос был отрывист.
Только мне? Не думайте так, настоятель! Первое стрелял не я! Второе стрелял
испанец! Третье стреляли из святой обители, и в безоружного мирного посланца!
Он плюнул далеко вниз, к подножию стены.
Вы слышали, что требовал индеец,продолжал он уже более спокойно.Он заявил,
что народ его отдал землю русским и не допустит, чтобы мы занимали эти земли? Мы!
Понятно вам? А где же земли испанского короля?
Гервасио двинулся вперед, порываясь ответить, но падре Микаэль задержал его рукой.
Мы продолжим спор в трапезной,заявил он сухо.Сеньормой гость. Разгони!..
указал он затем Пепе на выглядывавших изо всех дверей и окон слуг. Выстрел взбудоражил
обитателей миссии.
Пепе спустился с помоста. За ним по каменной лестнице двинулись остальные. Никто
не посмотрел на прерию. А там, теперь уже далеко, все еще виднелись на фоне рыжей травы
и неба удалявшиеся фигуры всадников.
В трапезной, длинной, сводчатой комнате с аркой вместо дверей и двумя узкими окнами
почти до самого потолка, было прохладно и полутемно. Час трапезы еще не наступил, отец-
эконом погасил даже свечу у подножия дубового стенного распятия, висевшего напротив
настоятельского кресла. Солнечный луч перерезывал комнату надвое, за окном звенели
птицы.
Джозия и Гервасио сели по обеим сторонам стола, монах опустился в кресло. Седой и
щуплый, в черной сутане с откинутым на спицу капюшоном, он напоминал члена судилища
инквизиции. И, как на тайном судилище, все некоторое время молчали. Гервасио щипал
свой подбородок, а Джозия откашливался.
Сеньор Джозия...сказал наконец настоятель,Вы хотели говорить там, на стене...
Джозия поднял голову.
Там хотел, а здесь нет. Американские Соединенные Области сами защитят интересы
своих граждан. А вызащищайте свои... Мы, американцы, идем по пути справедливости и
равенства...
Довольныпрервал его настоятель, морщась.Вы вчера просили солдат, чтобы
защитить поселения вашей компании. Сегодня, я вижу, это необходимо. По нашей вине...
Сколько?
Уилькок Адамс снял шляпу, положил к себе на колени. Лицо скопца впервые, казалось,
стало серьезным.
Никто, ни в Калифорнии, ни в Мексике, не представляет размеров опасности,
достойный падре...сказал он вдруг спокойным и ровным голосом, совершенно не похожим
на прежний, крикливый.Россиямогущественная страна, а теперь, после разгрома
корсиканца, особенно. С миллионом военной силы она не только сохраняет свое величие,
в котором видит ее Европа и боятся турки, персы, Китай и Япония, но даже владения
вашего короля здесь, в Америке, вы видите сами, не ограждены от ее страшного влияния.
Индейские племена ненавидят испанцев, зато отдают русским свои земли даром, за песню.
Они нашли общий язык. Вы сегодня убедились. Русские хотят захватить здесь все и сделать
вас рабами. Хотите житьуничтожайте!
«А вы займете их место,подумал монах, но ничем не выдал своих мыслей.Из двух
зол выбирают одно. И оно уже выбрано...»
Я дам для вашего сопровождения восемь солдат,сказал он, когда Джозия умолк.
Они останутся охранять новую миссию. А завтра вызову отряд из Санта-Клара. Губернатор
послал туда капитана Риего. За ним поедет Гервасио.
Гервасио, до сих пор беспокойно следивший за разговором, вскочил, узкое лицо его от
волнения покрылось пятнами.
Падре реверендо!..
Настоятель остановил его.
Ты поедешь в Санта-Клара, а не с сеньором Джозией,повторил он.Твой
сегодняшний выстрел может стоить не одной твоей головы.
Это мое дело! Гервасио запальчиво повысил голос.
Это дело короля!ответил Микаэль.Солдаты пойдут для устрашения, а не для
ненужных эксцессов,подчеркнул он, глядя в сторону Джозии.Сядь, сын мой!
Но Гервасио схватил шляпу и быстро вышел из комнаты.
Настоятель сморщил губы, нахмурился. Несколько мгновений молчал, пересиливая
гнев, а затем поднялся и сказал американцу:
Солдаты будут готовы к походу завтра. Боюсь только, чтобы они не опоздали. Сейчас
я разделяю ваши опасения, сеньор... Кажется, этот мальчишка выстрелил в бочку с порохом.
Монах оказался прав. На другой день утром прискакал служитель в одной рубашке и без
шляпы и сообщил, что индейцы осадили новую миссию. Слуга находился за пределами
стен, и ему удалось прорваться в прерию. Индейцев было много. Если не прибудет помощь,
защитникам миссии не продержаться больше суток.
Теперь Микаэль сам поставил во главе отряда Гервасио. К солдатам были присоединены
десять верховых метисов и одна небольшая пушка. Если индейцы разгромят миссию, оттуда
недалеко и до Сан-Пабло. Нужно во что бы то ни стало прекратить волнения в самом начале.
А кроме того, в новой миссии находилась сейчас и Конча Аргуэлло, дочь губернатора
Калифорнии... О помощи американцу он уже не думал.
Отряд двигался быстро, как только позволяла высокая созревшая трава. Пушку везли
между двух вьючных мулов. А на третьего нагрузили мешки с картечью. Сумки с порохом и
зарядами были приторочены к седлам каждого всадника. Гервасио не собирался жалеть
боевые припасы.
Он ехал впереди Джозии и Пепе, часто останавливался, пропуская отряд, и хлестал
отстающих мулов. Потом скакал вперед. Густая трава и кротовые норы скоро измучили его
коня, но Гервасио ничего не видел. Давняя ненависть к индейцам и вчерашнее оскорбление
не утихали ни на минуту, а страх за Кончу, которую видел во всех своих сумасшедших снах,
заставлял его гнать отряд без передышки.
Было знойно. Солнце, казалось, распылилось в горячее марево. Сухая пыльная трава
тоже была горячей, потрескалась земля. Песчаные проплешины на буграх стали белыми.
Солдаты, привыкшие к ленивой праздности, громко ругались, но утихали, как только
Гервасио приближался, а некоторые из метисов умышленно отставали. Им-то незачем спешить
на драку.
Пепе ехал сразу за Джозией. Голубой линялый платок, повязанный под шляпой, промок
от пота, горбоносое лицо еще больше потемнело. Он боком сидел на лошади, держа в
длиннющих руках ружье. С тех пор как его переманил к себе Джозия, Пепе отправил этим
штуцером на тот свет уже не одну человеческую душу.
Лишь Джозия Уилькок Адамс держался так, словно совершал обыкновенную прогулку.
Черный плащ его и шляпа побелели от пыли, безволосое лицо было сухим и чистым, и он
по-прежнему ловко плевал между ушей коня. Будто щелкал. Однако Пепе замечал в нем
перемену. Доверенный Колумбийской компании с самого утра еще не хлебнул ни одного
глотка из фляги, находившейся в седельном мешке, не пел псалмов, не притворялся сонным.
И беспокойство, с которым он временами оглядывал окрестность, было заметным.
Вскоре бывший золотоискатель догадался о причине этого беспокойства. Передний солдат
швырнул недокуренную сигарету в траву. Когда Джозия это увидел, он круто повернул коня
и одним только взглядом заставил испанца спешиться и погасить окурок. Потом галопом
вернулся на место. Джозия боялся степного пожара, который могли устроить индейцы. Ни
солдаты, ни пушки не помогут против грозной стихии прерий. Огонь уничтожит отряд, как
солому. Вряд ли спасутся и переселенцы. Компания не простит подобного разгрома!
К вечеру жара начала спадать. Измученные кони и всадники приободрились. До предгорий,
где стояла новая миссия, осталось не больше десяти миль.
Гервасио перестроил свой отряд, приказал зарядить пушку, чтобы потом не терять
времени, осмотрел ружья. Теперь надо было ехать осторожнее. Индейские разведчики могли
встретиться каждую минуту.
Так продвигались около часа. Местность постепенно повышалась, вдали уже видны
были четкие линии гор. Еще полчаса езды, и должны показаться осажденные стены нового
монастыря. Однако кругом было тихо и пустынно, ничто не указывало, что там, впереди,
скопились сотни индейцев и, может быть, защитники миссии доживают последние минуты.
И вдруг, разрывая тишину, донесся звон колокола. Прерывистый и частый колокольный
набат. Потом, заглушаемые расстоянием, словно кто-то далеко ломал сухостой, раздались
звуки стрельбы. Залпы были недружные, поспешные, стучали одиночные выстрелы.
Вперед! крикнул Гервасио, всаживая шпоры в бока своего коня.Стреляют!
Он пустил лошадь в галоп, а за ним, смешав ряды, толпой поскакал отряд. Даже мулы
с пушкой, захваченные общим порывом, бежали не отставая, раскрыв рты и тяжело дыша.
Взлетев на пригорок. Гервасио сразу же остановил коня. Впереди, не больше как в
четверти мили отсюда, виднелась миссия. На стенах ее вспыхивали огоньки, а внизу, окружая
со всех сторон, суетились пешие и конные индейцы. Они штурмовали стены. Звон колокола
покрывал крики атакующих, выстрелы наносили большой урон, но индейцев было великое
множество, и на место убитых и раненых вставали новые ряды.
Однако индейцы не стреляли. Они бесстрашно и упорно лезли на стены, словно задались
целью взять крепость без единого выстрела. Некоторые из них добирались до самых верхушек,
но, сбитые пулями, падали на головы своих товарищей. Монахи стреляли не хуже солдат. У
индейцев не было ни одного ружья!
Пушку! скомандовал Гервасио. Во рту у него пересохло, говорить он почти не мог.
Всадники спешились и, невидимые в высокой траве, установили на деревянном лафете
пушку.
Первый выстрел не причинил осаждающим никакого вреда. Картечь высоко прошла
над стенами. И даже гул выстрела потерялся в колокольном звоне и криках. Второй зажег
траву. Стараясь найти верный прицел, Гервасио взял слишком низко. Только в третий раз
картечь повалила с десяток индейцев у самых стен.
Однако больше выстрелить не довелось. Заметив отряд, индейцы отхлынули от крепости
и, вместо того чтобы броситься врассыпную, вскочили на коней и повернули на нового
врага. Это произошло так неожиданно и быстро, что солдаты успели лишь дать нестройный
залп и бросились к лошадям. Но перепуганные животные шарахнулись в сторону, две лошади
попали в горевшую траву. Мгновение и взорвавшийся в седельных сумках порох швырнул
их наземь, далеко распространяя огонь.
Джозия раньше всех очутился на лошади. Выхватив пистолет и вздыбив коня, он
перескочил через пушку и понесся в прерию. Он слышал крики индейцев, смертельное
ржанье раненых коней, рев Пепе, упавшего с пробитою стрелою шеей... Джозия потерял
шляпу, плащ его хлопал, как сорвавшийся черный парус, а голова касалась гривы скакуна...
Остановился он только тогда, когда ни криков, ни стрельбы, ни колокольного звона
уже не было слышно. Солнце склонилось к западу, безграничная прерия лежала вокруг... Но
она не казалась глухой и пустынной. Странный ритмичный гул тянулся издалека. А когда
Джозия обернулся и посмотрел назад, он увидел темную полосу, выраставшую на горизонте
и быстро надвигавшуюся на равнину. Это шел степной огонь, ничего не оставляя на своем
пути. То, чего так боялся Джозия, произошло!
Он все же попробовал бороться. Загнанная лошадь уже не могла скакать, он вынул нож
и колол ее до тех пор, пока, пройдя с полмили, она не свалилась. Джозия бросил ее и
пошел пешком. Трава достигала плеч, он яростно брел в ней, словно в зарослях, торопился,
падал. Лицо было в крови, одежда растерзана. Он ни о чем не думал, не вспоминал. Безудержный
страх заставлял его двигаться.
А гул, ритмичный, почти музыкальный, слышен был все ближе, сильнее, явственно
доносился запах гари, и воздух становился тяжелым и удушливым.
Скоро Джозия уже не мог идти. От перенапряжения и усталости подгибались ноги,
обмякли мышцы. Он упал и несколько секунд лежал без движения. Потом пополз.
Гул все приближался, дым уже стлался по траве, жара была и его скрючит, как
невыносимой. Еще несколько мгновений жухлый лист...
Тогда Джозия Уилькок Адамс поднялся на колени, вытащил из-за пояса пистолет.
Ничего не видя от слез и дыма, он нащупал горячим дулом сухие, разжатые губы и выстрелил
себе в рот.