Соня Волл...28 апреля 1921г.

NPRA2128. Sonya, datter av Wall
Из архива плавания шхуны "Мод" 1918-1925гг.

CЕМЬЯ
"...Он пришел в поселок Энурмино, что северо-западнее Уэлена, как раз под закатное солнце. Лишь одно желание владело им в те минуты, усиленное до предела при виде жилья, растянуться в тепле яранги и заснуть. Ему казалось, что спать он будет бесконечно долго, ибо едва волочил ноги, но самое главное где-то там, внутри, словно замирал маятник ходиков, хозяин которых уже не в силах был подтянуть цепочку с противовесами. И вот-вот замрут стрелки: большая, призванная отсчитывать годы его жизни, и маленькая, нацеленная на одно добраться до дымов чукотского поселка. Их высадилось шестнадцать, где-то под крестом, поставленным Семену Дежневу. Шестнадцать здоровых, сильных мужчин, казалось, способных побороться со здешней природой и дерзких в своем желании разбогатеть, разбогатеть во что бы то ни стало, потому как у каждого были плохи дела там, в Канаде, и русский берег сулил золотые жилы. Собственно, легкий заработок обещала им русско-американская компания по добыче золота, наспех сколоченная гдето в начале прошлого века. И они согласились идти к этим кряжам, которые издали, с палубы парохода, представлялись самыми обычными скатами к океанским водам, правда, совершенно голыми, отчего всегда поеживает ждущих встречи с незнакомой землей. Вблизи берег оказался суровым резко рвавшиеся вниз скалы, пугающая тишина, исходившая откуда-то из глубин материка, и даже неведомый прежде их глазу белый кречет показался коекому проскользнувшим над головами саваном. Фу, черт, обронил Кальпентер, видал и толкнул в бок локтем Бенда Бешвенссона, своего друга. Не знаю, как тебе, а мне тут не по себе, ну, да посмотрим

У остальных настроение было и того хуже. Неотвратимость ничего хорошего не сулящей судьбы витала над головами кучки людей, которые точно топтались у долгожданного колодца и думали, а пригодна ли в нем вода. Ушли назад тем же пароходом, лишь Кальпентер и Бешвенссон остались у них было самое отчаянное положение. Но однажды поутру, так и не намыв ни одной золотой крупинки, Бенд услышал: Все, больше не могу, непрерывно думаю о приближении зимы тогда нам здесь крышка. Вскакиваю по ночам с ощущением леденеющей души. Кальпентер возвратился в Канаду с каким-то забредшим в Берингов пролив последним пароходом. Я остаюсь, твердо сказал Бенд, чувствую, вот всем сердцем чувствую, пойми, что где-то здесь мое счастье ведь мы так долго его искали. Он пришел в поселок Энурмино как раз под закатное солнце. Эти искры первого снега, они все будто летели ему в глаза и слепили, слепили. Пытался прикрыться варежкой, но стоило отнять руку от лица, возгоралось все огромное пространство, и от этого пламени не находилось сил уберечься. Никогда не думал, что от снега так могут болеть глаза, которые к тому же чаще и чаще закрывались от усталости. Человек-Стена пришел Однако, Стена-Человек, откуда пришел?.. Бенд не понимал, что говорили береговые чукчи, он лишь повторял: «Спать, спать», с трудом размыкая слипавшиеся веки. Лишь на миг его вернул в себя резкий, непривычный запах яранги. Запах от шкур, рыбы, горящего жира. Громадный, широкий в плечах, Бенд потонул в тепле. Сколько он спал не знает: очевидно, очень долго, потому как, пробудившись, захотел есть. Ел с трудом, принимая радушно подаваемую пищу, совсем незнакомую ему, даже сырую против которой кричало все нутро, но, видя глаза чукчей, рассевшихся вокруг него полукружком, он подавил желание тут же выбежать наружу Он вспомнил мальчишку, виденного им в Канаде, оборвыша, рывшегося в урне. Здесь все было чистым, свежим, взятым, может быть, час назад у природы. И Бенд, норвежец, подумал: «Если бы все это приготовить по-европейски королевский стол». Бешвенссон оставался здесь жить, поэтому настроился уважать местные порядки, немудреный уклад жизни аборигенов. Те приняли его, добродушного, и не преминули похвастаться мистеру Свенсону, руководителю торговой американской фирмы, грабившему коренное население Чукотки, а впоследствии, в 1921 году, и снабжавшему банды есаула Бочкарева деньгами, оружием, продовольствием, что в их ярангах поселился Стена-Человек. Уолл? По-английски так стена Волл, Волл, подтвердил подлипала-переводчик, плохо знавший английский и русский.

Так оно и пошло: Волл, а может, да, очевиднее всего, чукчам легче было произносить имя нового друга именно так: Волл Свенсон предложил Бешвенссону открыть лавку в поселке, на что тот и согласился, видя, как разоряет американец местных жителей: поведу, мол, дело по-своему Думается, один из участников экспедиции Амундсена, описывая свое путешествие по Чукотке, имел в виду Волла, правда, назвал его Валем. Яранга, как явствует из дневника, была обставлена по-европейски. И дальше строчки: «Валь вызвался одолжить мне 2000 рублей на возможные расходы в случае поездки в Анадырь. Когда он стал отсчитывать деньги, оказалось, что у него имеется только 1351 рубль». Не потому ли и говорят чукчи, что хорошо, по-справедливому торговал Человек-Стена. Бешвенссон женился на чукчанке, а когда на побережье Ледовитого океана пришла Советская власть, остался с полюбившимся ему народом, хотя мог бы забрать семью и укатить, как ему предлагали, за Берингов пролив. Душили ее голодом, нашу молодую тогда власть, и здесь, вдали от Большой земли. Тот же Свенсон враз отказал местным жителям в патронах, зная, что охота для них сама жизнь. В двадцадцатых годах пошла по ярангам смерть. Кит, кит! крича, бежали по поселку дети. Дядя Волл, кит!.. Ишь, удумали! Какой ж кит, когда лед стоит, но тем не менее подхватился к берегу вместе с ребятней. Вмерзший огромный кит.. «Да это же спасение для них, спасение», посмотрел на окруживших малышей. Мяса, много мяса было совсем рядом, но как его взять Задует завтра, отнесет льдину, и поминай как звали удачу. Да что там удача, само счастье прибил к поселку океан. «Что делать, что делать?» стучало в висках. К ярангам и от них бежал, не чуя ног. «Шнурто короток, да уж что там Дети голодные». Отойдите все, выдохнул Волл. Рвануло Ударила темнота, впилась нестерпимая боль, и потом все это рухнуло в пропасть, в которой ничего не видно и не слышно, лишь ты один в кошмарном бреду. Взрывом Волу оторвало обе кисти. Как его выходили одному Богу известно. Но в поселке Энурмино многие выжили в тот год. Кит Человек без рук, да еще на Севере. Бешвенссон нашел себе дело. Чукотка увидела хлеб, присланный ей полуголодной Страной Советов. На заседании коллегии Наркомнаца 13 марта 1922 года было принято решение о создании специального подотдела по управлению и охране племен Севера. Хлеб Волл, кто, как не он, знал здесь его вкус, его живительную силу. И норвежец, обретший вторую родину, идет в пекарню и месит культями тесто. Поэт Илья Сельвинский сказал о нем: Проезжая по Чукотке, Я умаялся, как вол. И уж быть бы мне в чахотке, Если бы не мистер Волл.

И в войну он не покладал рук, говорит о своем деде директор средней школы-интерната в поселке Лаврентия Раиса Владимировна Зилотина. История этой семьи удивительна. Молодая советская власть прислала на Чукотку латыша Владимира Ивановича Баума. Здесь в 1930 году и встретил он дочь Волла. Поженились. Двух девочек, Валю и Раю, одна краше другой, подарила Софья Бендовна своему мужу, который налаживал в тундре и на побережье новую жизнь и увлеченно рассказывал старшей дочурке о теплом море, о человеческом голосе, доставляемом радио через расстояния (и Валя впоследствии закончила курсы радистов), о том, что можно изъясняться друг с другом и на бумаге Но, как бы она ни пыталась, не могла представить себе даже дерева, хотя отец так ярко описывал его, да еще и рисовал. Может, цветные карандаши завершили бы в ее воображении образ рябины в осеннем пламени, но их не было. Валя закончила школу, затем курсы колхозных кадров в Анадыре, научилась играть на баяне, полюбила стихи русских поэтов, узнала профсоюзную работу. Все это кажется теперь простым, обыденным, но речь-то идет о народности, обретшей свою письменность лишь при Советской власти, раньше имевшей лишь две двухклассные школы. Да и в тех больше пороли, чем учили. Чиновник Олсуфьев писал в своем донесении в 1913 году: «Бойкие, способные мальчики, проучившись в школе несколько лет, не дошли еще до слогов». На что камчатский губернатор Мономахов докладывал царю: «Сей народ неспособен к грамоте». И вот чукотская женщина, прежде почитавшая только шаманов, чаруется сказочностью и природным совершенством стихов Пушкина, ощущает боль души Достоевского и сама пишет книги. Жизнь, вошедшая было в колею, снова сходила с уложенных рельсов. Война. Раиса Владимировна, родившаяся за три дня до ее начала, очень скоро узнает, что это такое. Доченька, потерпи, помнит, говорила ей мать, когда она, теребя ее за платье, начинала проситься на руки. Но та лишь затеплит в ласке воспаленные глаза, а руки иглы с ниткой не выпускают. Прилечь бы хоть на минутку да прижать бы к себе теплый родной комочек. Но бьет в окно яростный ветер, и Софья Бендовна мысленно видит стылый окоп, свернувшихся калачиком в коротком сне солдат. Друг подле дружки, чтобы теплее. И ее руки еще быстрее заходят в работе. Кухлянки, торбаса, шапки-ушанки, рукавицы, меховые носки, белые камлейки, которые растворят бойцов в снегу, укроют от вражьего глаза. Ма уже засыпает дочка на теплых вещах, тех, что принесут на фронт и тепло маленькой чукчанки. Дождались победы. Старый Волл говорил внучкам: «Ну, вот теперь и умереть можно, праздник-то какой», и, правда, вскоре умер. Валя с Раей становились на ноги. Последняя после восьмилетки поехала в Анадырь поступать в педагогическое училище. Сдала экзамены и в 1963 году получила диплом учителя начальных классов. И бабка, и мать, и дед привили ей любовь к чукотскому языку, тяжелому по произношению, но удивительно меткому, точному. Иногда одного слова его достаточно, чтобы заменить, скажем, длинную русскую фразу, но слово это будет из многих букв, и выпадают звуки изо рта тяжело. Однако не всем дано найти такое слово тут, как по словарю Даля полазить, прежде чем найдешь его, сокровенное, сбереженное где-нибудь в глубинке стариками, на редкость ясное и нужное к своему часу. Сидела за спинами старших, собиравшихся побеседовать с заезжим гостем, чутко внимала каждому слову и, если попадалось незнакомое, подолгу перекатывала его во рту, точно камешек. Неудивительно, что после получения диплома ее оставили в училище преподавать чукотский язык, его сложную грамматику. А потом, когда вышла замуж за русского парня и приехала трудиться в поселок Лаврентия, снова пошла по тундре искать слова, словно заветные диво-ягоды. Да и сама должность Раисы Владимировны помогла в этом работала в отделе пропаганды райкома партии, и уж чего-чего, а поездок было хоть отбавляй. Но они ее радовали, ибо несли счастье поиска, счастья общения с народным языком. И тут на Раису Владимировну, уже мать троих детей, обрушилось горе погиб муж в тундре, нелепо, случайно: вздремнул в спальном мешке, а вездеход угодил по крышу в ледяную воду. «Север жесток, сказала она, и отнимает у нас мужчин». А сколько раз сама была на краешке от опасности?.. Запуржит, заметет, ударит снежный заряд. И сразу перед глазами встал секретарь Булунского райкома партии Борис Михайлович Дементьев. Лежит, единственно уцелевший, на крыле разбитого стихией «Ан-2». Самолет рухнул в мелководную бухточку. Шуга, а Дементьев, едва вынырнувший, в осеннем пальто, к тому же весь переломанный. Как взобрался на плоскость?.. Он еще сумел, корчась от боли, перекатиться на другое крыло, которое торчало над водой. Его обнаружили лишь через четыре часа и срочно отправили в Москву. Операция за операцией «Арктика и выручила вас, подытожили врачи, произошло охлаждение организма, предотвратившее печальные последствия». Да, тут всегда посматривай на горизонт, на котором самое незначительно темное облачко может через минуту сделаться бедой. Раиса Владимировна хорошо это знает, учит сынишку «языку» здешней природы, тундры, она прямо за домами поселка. Тундра многое подсказывает бывалому человеку, во время предупреждает какими-то приметами о надвигающейся опасности. Она и укроет, и накормит, если ты ей друг: ведь мы же всегда надеемся на друзей, настоящих А Пашенька мой вот и капканы уже ходит ставить, хотя совсем мальчонка. Живет теперь с сыном и меньшей дочерью: старшая отлетела от дома учится в Москве. Да и сама Раиса Владимировна, уже обзаведясь семьей, заочно окончила институт. И все-таки ее мечта преподавать в начальных классах: именно там закладывается любовь к родному языку, именно там можно научить детей тонко понимать его. Она рассказывала мне об истории своей семьи, о своей работе в директорском кабинете. Вижу ее, как сейчас. Легким прикосновение руки поправляет прическу, вот коротко улыбнулась то ли мне, то ли про себя, осмотрела кончики пальце, чуть склонила набок голову. Взглянешь иногда на нее, вроде бы неприметную, и вдруг будто солнечный луч выхватывает из сумерек собора прекрасный лик на древней фреске. Старый уэленский художник и резчик по кости Гэмауге подарил свою последнюю работу несущуюся навстречу ветру яхту семье, о которой этот рассказ..."
Владимир Чертков